На пределе

Впервые мне не захотелось плакать и скорбеть, наоборот, поделиться с ним радостью от гонки.

Он исчез прежде, чем лошади выбежали на финишную прямую, прежде чем прозвучал звук горна, известивший об окончании забега, и гипподром зашелся в ликующем крике. Мне показалось, что напоследок отец произнес:«Скоро!». А я взяла и ему поверила.

Наконец, остановила лошадей. Ко мне со всех ног спешили бриганты и, кажется, орали громче, чем многотысячная толпа на трибунах. Я же с трудом, непослушными пальцами, раззмотала поводья с запястий и спрыгнула с эсседы на руки Прасурга.

Он прижал меня к себе, да так, что чуть было не треснули кости. Передал Руэйду, который закружил меня по полю в лихом танце. Затем мы с братом завопили от счастья, от раздирающих нас эмоций, которые невозможно было больше сдерживать. Нам вторили не только бриганты, но и трибуны. Меня перецеловали в щеки все, все! И охрана, и военачальники, и друиды, и даже двое легионеров Квинта.

Наконец, я подняла руки, приветствуя гипподром.

Купалась в море их любви, ныряла в нее, дышала их ликованием. Это было восхитительно! Невероятно! Самая большая моя победа!

Да, я победила! С помощью людей или Богов выиграла этот заезд, Боги и люди свидетели!

Давно уже финишировали Итон и Арлен и отставший больше чем на два круга Десмос. Триновары шли ко мне, улыбались. Даже Десмос отвесил уважительный поклон. Мне же хотелось прыгать, петь и плакать от радости.

Победа! Честная или нечестная, мне было все равно!

Наконец, успокоившись, подошла к эскарийской трибуне, на которой уже поднялся во весь рост Публий Тацит. Стоял и смотрел, как я приближаюсь. Вид у него был… зверский! Вернее, драконий. Чем ближе я подходила, тем сильнее хотелось оказаться подальше от Наместника. Мне казалось, он пребывает в ярости и перекинется в любой миг.

Не одной мне. Оттолкнув охрану, меня зажали в клещи оставленные мужем драконы.

Остановилась под трибуной.

Наместник глядел на меня сверху вниз, словно на мерзкое насекомое, мешающее ему жить, которое, по странному стечению обстоятельств, он никак не может раздавить.

Еще не время.

- Твой выигрыш, королева Аэлика! – раздался его спокойный голос.

Ко мне, по ступенькам, ведущим с трибуны, спешил распорядитель. В руках он сжимал золотое блюдо, в центре которого лежал увесистый кожаный мешок. Тысяча сестерциев.