Няня для главы сыскной полиции

– Вырядилась, мерзавка. Волосы распустила. Совсем, погляжу, загуляла на своей ярмарке. Позорить перед Пал Сергеичем меня удумала?

Смотреть в пылающие ненавистью глаза, как и на поджатые, иссушенные губы не хотелось. А потому, резко обернувшись, я сконцентрировала взгляд на свисавшей с крючковатого носа бородавке.

Противно, но жить можно.

- Слушайте, давайте я вам сейчас денег дам и разойдемся полюбовно? – устало выдохнула я и чуть не отлетела к стене, когда меня огрели оглушительной пощечиной.

- Деньги мне пихаешь, дрянь такая? У нее свадьба через три дня, а она по рукам пошла!

Следующего ее замаха я благополучно избежала, когда поймала ее за запястье и со всей силы оттолкнула от себя.

Мачеха, не удержавшись на ногах, упала на задницу и неверяще захлопала глазами.

- Никуда я не пошла, - выплюнула я, потирая ноющую щеку. – Это последний раз, когда вы поднимаете на меня руку. И вообще, сами выходите за своего сизоносого. Отличная из вас получится парочка. Ведьма Кузьминишна Капец. Фамилия как под вас писана!

- Ты… да ты… да я! – мачеха начала заикаться.

Пыталась подобрать слова, но, видимо, мыслительный процесс, немного заклинило. Только и могла, что открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыба. Пока не додумалась набрать в легкие побольше воздуха. – Вон из моего дома! Чтобы духу твоего тут не было. Сейчас же!

- С радостью, только вещи свои заберу.

- Нет тут твоих пожитков! Все мое.

- Что, и трусы за мной донашивать будете? – невесело хмыкнула я. – Я сейчас пойду в «свою» комнату и соберу «свои» вещи.

А попытаетесь мне помешать, я всех соседей на уши подниму. И полицию вызову, вместе с психиатрами. Посмотрим, как вы тогда запоете!

Угроза возымела действие.

За мной Анастасия Кузьминишна не пошла. Но рот не закрыла. Поэтому скидывала я в дорожную сумку купленные на днях новенькие платья и нижнее белье под ее истошные причитания и вопли. А чтобы хоть как-то их заглушить, напевала под нос одну из модных в двадцать первом веке мелодий.

- Так, эта сорочка дырявая и отправляется в мусорку.

Чулки… чулки можно оставить… - закрыв сумку, я завернулась в новую шаль и бросилась к выходу, где стояли мои новенькие ботинки.

Обувалась под сверлящим взглядом мачехи, которая, не смолкая, описывала мне все ужасы ночного города. И в сугробе замерзну, и тать залетный не пожалеет. Да только не понимала эта женщина, что даже худшая доля, не страшнее ее обрыдшего общества.

На улице зажигали последние фонари.

Ветер становился сильнее.