Вечная любовь

На плечи тут же опустилась куртка.

От неё пахло кожей и хорошим мужским парфюмом. Тонкий запах не вызывал отторжения, напротив, захотелось укутаться в эту куртку посильнее, утонуть в её объятиях, как в коконе, забыв о реальности. Пришлось сделать усилие, чтобы снять и протянуть владельцу:

— Спасибо. Но... не надо.

— Это ничего не значит, — послышалось в ответ. — Просто куртка. Ты же замерзла. Надеюсь, не побежишь подавать в суд за сексуальное домогательство?

— А что, были прецеденты?

— Ну... — хмыкнул Шон и отвернулся.

Стоять с протянутой в пустоту курткой показалось глупым, как и строить из себя оскорбленную невинность. И Ульяна надела её обратно. В конце концов, это просто жест вежливости.

Тишина наполнилась звуками ночи. Пели сверчки, где-то вдалеке ухнула ночная птица. Под ногами, в траве, один за другим зажигались крохотные огоньки — светлячки готовились к брачным танцам. Их зеленоватое мерцание словно наполнило воздух магией, а свет звезд превращал реальность — в нереальное. Казалось, достаточно прислушаться, и откуда-то издалека, из далекого прошлого долетит конский топот, хриплые выкрики и лязг оружия.

Ульяна боялась дышать, чтобы не спугнуть это ощущение. Эти мгновения стоили бессонной ночи. А еще...

Было что-то общее у этой ночи и той чаши... Но что?

— Глазурь? — спросила тихо сама себя. — Нет. Что-то другое...

— Прости, ты о чем? — поинтересовался Шон.

Его голос разрушил магию ночи. И мысль, крутившаяся на поверхности, ускользнула, как уклейка, которую пытаешься схватить рукой.

— О только что случившемся открытии. И о чаше. Кажется, я посвятила жизнь не тому разделу керамики. Она же фарфоровая?

— Да. Но вот что странно... — задумчиво протяну Шон. — Его научились делать только в шестом веке. Как фарфоровая чаша могла попасть в могилу десятого века до нашей эры?

— Если не старше, — согласилась Ульяна. — Знать бы еще, кто на ней изображен. Твои летописи ничего об этом не говорят?

Она перешла на «ты» легко и свободно, как и Шон несколькими минутами раньше.

Ветер становился все прохладнее. Уют и чувство невесомости пропали, и Ульяна снова сняла куртку:

— Спасибо. Но я иду спать.

— Я провожу, — куртка опять оказалась у неё на плечах.

И почему-то захотелось плакать.

В лагере уже почти все спали. Только у ящиков с находками стояли на страже молодые люди в камуфляже, да возился в большой палатке Леша.