В Новый год вокруг да около

— А ты сам-то больно на потешки горазд, рыбья твоя душа? — деланно вскинулся Петруха.

— А то как же, — степенно отозвался замотанный. — Чего, к примеру, тебе поведать, борода облезлая?

На какое-то мгновение Петруха растерялся; но, видя, с каким выжиданием на него посматривают со всех сторон, бухнул:

— Расскажи, к примеру, как ты в детстве чуть от страха не обделался!

Замотанный, казалось, ничуть не смутился.

— В святки или в какое другое время? — уточнил он.

Петруха прыснул.

— Я смотрю, с тобой это не раз случалось?

Ряженый смиренно развел руками.

— Грешен, признаю...

— Ну, давай про святки, — кивнул Петруха с таким видом, будто оказывал милость.

А сам вышел из круга и встал среди прочих.

— Значит, годков пять мне тогда было, — начал свой рассказ замотанный. — Святки, правда, только еще близились, а на самом-то деле все приключилось аккурат в рождественский сочельник... Одним словом, подошел к концу Филиппов пост, наступил вечер перед Рождеством. Собрались мы, стало быть, всем семейством за столом — бабка, отец с матерью, брат с сестрой да я.

А на столе, как водится, кутья, блины, кисель... Я, помню, страсть кисель любил! Бывало, как сочельника дождусь, так за один вечер кружек по пять выхлебываю...

— Ты не отвлекайся, — бросил кто-то из толпы. — Дело говори.

— Ну, так ведь я и говорю... Расселись мы, значит. А на столе, понятное дело, свеча стоит да еще одна миска с блинком да кутьей — для деда, стало быть. Он ведь у нас под самый рождественский пост того.

.. преставился... Вот оно как, значит... Ну, сидим мы, ужинаем, я кисель знай себе дую... Кружки четыре уже в себя влил — и еще у мамки прошу. А она мне: нету, мол, больше, видишь — опустел кувшин-то! А я-то знаю, что у нее в печке еще полная корчага стоит. И давай опять упрашивать: налей да налей! Она поначалу отмахивалась: хватит, мол, а то потом ночью пойдет беготня... А я все не унимаюсь — уж так киселя хочется...

— Да хорош уже про кисель, давай про что обещал! — зашикали на рассказчика.

Тот болезненно передернулся.

— Да имейте же терпение, честной народ! Я ведь самую суть и рассказываю!.. Зудел я, зудел — ну, мать и не выдержала. «Вот ведь липучка! — на меня говорит. — Ладно, коли уж по киселю так плачешь — полезай сам в печь да наливай. Только смотри у меня: расплескаешь хоть малость — уши пооборву!» А я и рад. Взял кружку — да к печи. Только корчага больно уж далеко стояла, в глубине. Пришлось мне в самое устье печное лезть.