Данница

– И что мне теперь делать? – растерянно спросил Мих. Он был напуган. А кто бы не был на его месте. Город оборотней. И все зубастые. Ну, может, кроме петухов. Солнце уже заходит. Уйти сейчас из города – попасть в зубы диких животных. Настоящих, не обороченных. Но и оставаться в Лихограде категорически не хотелось. Само название города звучало теперь зловеще, предвещало большие неприятности.

– А что? Ничего делать не надо. Иди себе в дом, где остановился. Запри дверь покрепче на всякий случай и ложись спать. Если кто и соберется тебя побеспокоить – так та девчонка, которой ты руку зашивал.

Мы в зверином обличии тихие. В полнолуние, бывает, воем. Но сегодня луны не будет. Скользим себе по улицам, наслаждаясь звериной свободой. Да чего я. Тебе не понять.

– А с чего это ты днем превращение начал? – не поверил Мих.

– Ну так разозлился я очень. Бывает иногда, когда расстроишься сильно, или наоборот, обрадуешься. Тут лапа сама по себе появится. Или хвост.

Мих вздохнул тяжело. Не очень-то он поверил Чумри, что его не тронут.

Вот вляпался. Причем на пустом месте. Дурак – он дурак и есть. Но делать было нечего: собрал инструменты, склянки, свернул циновку и отправился к дому, куда его пустили на ночлег, подозрительно поглядывая на проходящих мимо горожан.

Вон старик мимо плетется, и морда (извините, лицо) у него как у лошади Пржевальского. Которая лягается, между прочим.

Проплыла мимо беременная молодуха с огромным животом и ногами-тумбами.

Двойня, наверное, – подумал Мих, глядя на раздутый пивным бочонком живот.

В тени дома молодуха нагнулась, склоняя к земле длинную шею, – ее тошнило.

– Лекарь! Смотрите, лекарь! – остановилась рядом тетка с отвисшей нижней губой и в синем, чем-то знакомом чепце. – У тебя от запора что-нибудь есть?

Клизма, – хотел сказать Мих, но промолчал.

Тетка пообещала вернуться на завтра и получить какое-нибудь снадобье.

– Как же, найдешь ты меня здесь завтра, – буркнул себе под нос лекарь.

Вечером Мих с тревогой поглядывал на хозяев. Вон Мотри, здоровущая баба, и зубы у нее какие белые – наверняка в матерого волка перекидывается.

А у мужика ее морда козья, забодает ночью, как пить дать. Мих с трудом попытался впихнуть в себя ложку супа. В мутном бульоне плавали куски картошки, моркови и мясные хрящики. Лекарь представил себе, чьи это могли быть останки, и ложка упала обратно в миску. Вся семья посмотрела на Миха с упреком и, как ему показалось, с вожделением.

– Вы кушайте, кушайте! – с надеждой попросил Мих хозяев.