Замуж за эльфа? Легко!

Я велю распорядиться насчёт вашего отдыха.

Мне удалось найти силы ещё раз сделать книксен, хоть я и валилась с ног от усталости.

Мне не хочется утомлять читателя подробностями утра следующего дня. Как я металась по коридорам-лабиринтам дворца в поисках обеденного зала, как путалась в столовых приборах на завтраке, как смущалась и не знала, как вести себя с прислугой. Хорошо хоть ванную и туалет нашла сразу: санитарная комната находилась рядом с моей спальней. Я боялась, что слишком поздно встала, проспав половину суток на роскошной семи- или восьмиспальной кровати с балдахином и десятком подушек.

Но мои опасения оказались напрасными: здешняя аристократия просыпалась ещё позже. Так что принимала пищу я в гордом одиночестве за столом, за которым уместилась бы не одна сотня гостей. Завтрак был роскошен: одних мясных блюд больше десятка. Я не привыкла так плотно завтракать, поэтому обошлась местными сдобными лепёшками из странного, но приятного на вкус теста, и чашкой горячего напитка, напоминающего кофе, только крепче и ароматнее. Хорошо что на завтраке не было мерзкой колбасы «Юбилейной» Шестопаловского мясокомбината, потому что она изготавливается из мелко нарубленных кишок и сухожилий, залитых покрашенным силикатным клеем с добавлением куриного помёта с Шестопаловской же птицефабрики.

После завтрака я в сопровождении выспавшегося и отдохнувшего сына императора отправилась в покои, где страдал и мучился раненый Белдрин. Телариан утешил меня, что регенерация утерянных конечностей в их мире – нормальное явление: кисть руки отрастёт дня за два, но процесс регенерации сопровождается болями, высокой температурой и общим недомоганием.

Раненый воин утопал на таком же роскошном ложе, как и моё. Голова его покоилась среди множества подушек (на которых тут помешаны), и снаружи виднелось лишь бледное лицо с ввалившимися полуприкрытыми глазами. Я подошла и взяла его за здоровую руку. Белдрин вздрогнул и открыл глаза.

– Больно? – осторожно спросила я.

– Терпимо, – мужественно улыбнулся королевич и стиснул зубы.

Он выпутал из одеял больную руку и продемонстрировал мне чудом восстановленную кисть, одетую в тонкую перчатку.

– Показать не могу, неприятное зрелище, – пояснил он, не снимая перчатки. – Мышечная ткань только-только начала нарастать, а до кожи ещё далеко…

Наверное, ему было тяжело говорить; его высокий чистый лоб покрылся испариной. Но я почувствовала, что мне приятен этот юноша, который не одним словечком не обмолвился, что ему больно и плохо.