Герцогиня

Максимус  открыл саквояж, на всякий случай вынул кнут – чтобы был под рукой. Нож тоже положил рядом так, чтобы достать.

Тем временем хозяин принес воды, сам с поклонами удалился. Макимус хотел было его задержать, да как следует расспросить – но не стал.

Закрыл глаза, но все еще не засыпал. Слушал.

Сперва где-то рядом скрипнула дверь. Послышался шорох быстро удаляющихся шагов.

Через некоторое время – снова. Шаги приближались, но были легкими, летящими. Прошелестело по траве и затихло.

Максимус открыл глаза. Пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Над ним, склонив голову набок и теребя длинную косу, стояла молоденькая крестьянка в длинной, почти до пят, полотняной рубахе.

- Тебе чего? – негромко спросил он, хотя и знал ответ.

- Вы, мистер, папаше моему золотой дали. Мне тоже хочется. На платье новое.

- Хорошо, - он свободной рукой извлек из кармана еще один кругляш, протянул его девице, - бери.

Она недоверчиво взяла деньги, затем быстро отвернулась, пряча монету.

- Это еще что? Иди, раз получила свое.

- Как же я пойду, не отработав, мистер?

Максимус прикрыл глаза, раздумывая. С одной стороны, отказывать женщине было как-то глупо. При этом оставалось слишком много «но». Он устал, следующий день обещал быть столь же утомительным, неведомо чем эта девка может быть больна.

- Считай, что подарок, - сухо проговорил Максимус, все еще не отпуская рукоять ножа.

Краем глаза увидел, как на сене  сбоку и сзади обозначилась чья-то тень.

Стряхнуть с себя легкое девичье тело оказалось делом пары мгновений. Она взвизгнула, скатываясь в сено – а Максимус уже вскочил на ноги. Ожидал увидеть незадачливого папашу. Или оборванца-разбойника какого. Но уж никак не сухого старичка, одетого по последней моде.

А пока глазел на старичка, в груди жарко полыхнуло Даром. Это же он, он написал письмо! Следовательно…

- Мистер Тал, - прошелестел в ночи голос, и старик приподнял шляпу-котелок в знак приветствия, - поговорить надо.

«Черт, как это все противно», - подумал Максимус.

Ему придется убить. Этого старого мужчину, который лично ему не сделал ничего дурного – впрочем, как и многие, многие до него.