Пробуждение

Через полчаса Настя начала приходить в себя. Путь обратно был длинный и какой-то неуклюжий: ее колотило то мелкой, то крупной дрожью; то бросало в жаркую печь, то совсем наоборот – в ледяную прорубь. Стоило вспомнить неприветливую пасть, раскрытую так широко, что обнажались розовые десна, из которых, как осколки, торчали острые зубы – спина у Насти деревенела, руки кривыми сучьями гнулись от судороги. А сердце металось по скрюченному телу маленьким, испуганным зайчишкой, билось то в пятках, то колотило в виски, то обрывалось где-то в животе.

«Она приплыла за мной», - подумала Настя и тихо, придушенно запищала, будто тому «зайчишке» оторвали хвост. Ей вспомнилось, как екнуло сердце и холодом потянуло по ногам. Тогда акула кружила возле, расценивая девушку как трапезу. Страшные зубы были так близко, что и сейчас, в относительной безопасности, когда обидчица отправлена на дно, Настя не может справиться с ужасом, воткнувшим в нее свои длинные острые зубы, и рвавшем ее вместо убитой акулы.

«Почему он даже не подойдет ко мне?! Какой зверь!!! Ему бы только убивать!» - наговаривала Настя на «зверя», который совсем недавно рисковало собой, отбивая Настю у акулы. Причем «зверь», у которого по Настиному определению не было сердца, сейчас пожинал плоды нервного перенапряжения: в груди что-то ныло противно от одной только мысли, что он мог не успеть вытащить Настю из акульей пасти и ее сейчас нет рядом!!! Никто не сидит сейчас в центре плота, злобно надувшись не известно на что.

Алекс не узнавал себя  –  любовь хозяйничала в нем, меняя характер по своему усмотрению, даже не спрашивая из вежливости: «А ничего, что я ваш эгоизм заменю на альтруизм? А не тяжело ли вам нести ношу ответственности за чужую жизнь? Не болит ли сердце, после того как я сняла с него непробиваемый панцирь?» Любовь хозяйничала в нем, ломая устоявшийся характер.

В нежной девушке, с удивительно голубыми добрыми глазами недружно соседствовали те же чувства: любовь и ненависть. Они поочередно пробивались к ее уставшему от междоусобиц нежному сердцу и рвали его на части, убеждая каждый в своем. Сейчас до нежного органа была допущена болезненная сторона любви.