Пробуждение

Он любил ее потухший взгляд, в котором больше не было той искры, зажигающей в ожесточенном сердце пирата лесной пожар, когда огонь летит по верхушкам смолянистых сосен, стремительный, слепой, злой. И только треск сухих веток и прозрачная зыбь раскаленного воздуха. Не было больше той искры, не было пожара. А он все равно продолжал любить ее и прощать ей все: мужчину по имени Иван, который крепко засел в ее сердце; прощал долгое напряженное молчание и непонятно за что – острый как штык, полный ненависти и страха взгляд, после спасения ее от большой и белой акулы.

У бессердечного Алексея заныло сердце от тоски и от любви, кто-то брал его неосторожно шершавой рукой, и наверное, из любопытства давил пальцем, проверяя упругость «каменного сердца».

Занемевшие пальцы Алексея все чаще разжимались,мышцы требовали хотя бы кратковременного отдыха. Но не отдохнуть, ни привязать себя веревками к мачте он не мог. Кто будет нырять за Настей, если ее все-таки смоет с расшатанного плота или он вообще перевернется?

Океан злобствовал и непременно хотел, чтобы ему принесли какую-нибудь жертву, хоть какую, лишь бы уважили и показали в очередной раз, кто в этом доме настоящий хозяин.

Руки устали. Руки онемели. Руки уже не чувствовали холода и мелко трясущегося Настиного тела. Они чувствовали, что скоро отпустят скользкое бревно…

«Прости, Настя… любимая…» - чуть слышно выдавили непослушные губы волка-одиночки, загрубевшего пирата и безжалостного убийцы. Он так не хотел попасть в плен нежного чувства! Он так боялся попасть в рабскую зависимость от любимого взгляда! Боялся он, как видно, совершенно зря.

Все равно попал - и в плен, и в зависимость. И в обман. Во всяком случае, капитан был уверен, что Настя любит своего ненаглядного Ивана, мечтает и грезит о нем даже во время близости с ним. А он,  доверчивый и влюбленный нужен ей только как защита: вначале от злых пиратов, теперь – от всего, что осложняет ее жизнь.

Ну что ж, покорный раб будет защищать. Покорный раб уже согласен  любить безответно.

Но только Настя об этом не узнает.

«Я люблю тебя…» - чуть слышно шептали властные губы. Волшебные слова застревали в горле как рыбьи кости: кололись, впивались, причиняя боль. Но, как только они вырывались на свободу, боль растворялась в горячей волне нежности и замученного счастья. Суровому капитану хотелось невероятного. Ему хотелось плакать! От счастья, которого не будет никогда, от острого приступа нежности к маленькой, слабенькой, испуганной синеглазке.