Хозяйка "Логова"

- Господин Тикелл… Орвис, что с вами? Вам плохо? Мне послать за лекарем? – Я уже услышала веселый гомон помощниц вернувшихся с прогулки, голос Торопа и заливистый смех Тимки. - Кивните, и через час он будет здесь.

- Не-не…

- А как насчет весточки домой? Вас ведь из бани выдернули. – Вернула тулуп на вешалку, а затем, отодвинув Тикелла, открыла дверь в кладовочку и определила коробку на полку.

- Н-н-не-е-е надо! – просипел он, дрожа всем телом. Что ж, когда человек в таком состоянии настаивать бесполезно.

- В таком случае, пройдите на кухню, там печка натоплена и есть чай со сдобой. А я вам пока одежду подберу и ванну наполню. Вы как? Попаритесь повторно?

- Да… да… нет! Не стоит утруждаться! – рвано ответил на все мои вопросы. И только я решила сказать ему, что еще ни один посетитель так отчаянно не отказывался от гостеприимства моего «Логова», как господин Тикелл сбивчиво зашептал: - Он послушался… послушался он… те-те-тебя Волчица… - мотнул головой и исправился, - вас, Тора!

- Кто?

Дверь открылась и в столовую с довольными возгласами ворвались мои домочадцы и девчата.

Поприветствовав меня, разделись и разбежались кто куда и только Тороп заметил гостя.

- Орвис, что ты тут делаешь?

- Попариться пришел, - быстро нашлась я с ответом и легко перенесла тяготы о госте на бывшего вояку. – Займешься им? А то мне тут письмо пришло.

- Займась, - заверил он и я, помахав конвертом, отправилась к себе.

После последнего погрома в моей спальне мало что изменилось.

Я не спешила возвращаться в родные стеныиз-за слов Северного. А вдруг там действительно еще осталась пара капель жижи способной поднять мертвецов. Но вот сейчас, когда руки жжет очередная тайна или скорее уж загадка меня вновь потянуло в опустевшие покои. Завернувшись в плед, я устроилась на подоконнике и со вздохом открыла с чистым конвертом.

«Здравствуй, чуждая мне, недолговечная возлюбленная, необязательная… - гласили первые строчки, почерк рваный, на бумаге несколько пятен очень похожих на кровь, нижние уголки смяты, сгиб посередине косой.

Кажется Талл приступал к этому письму несколько раз, вполне возможно сминал его желая выбросить, но не решался. – Не смею называть тебя моей, а тем более родной…»

Я удивленно вскинула брови. А где же тот романтик, чьи откровения вызывали поток жгучих слез? Где привычное обращение? Что случилось?

В поисках ответа взглянула на конверт и надписи уже проявившиеся на нем.