Сеятели ветра

Казу вам наплёл всякого, а ты уж поверил? Обрадовался, что наметился повод укрепить союз и пустить под нашу крышу шпионку? Мечтай, как же”.

– Они всё спорят, кто из них танцует лучше. На кого поставишь?

“Ах, ну да. Какой пир без развлечений…”

– Отказ не принимается! – подмигнув ему, весело добавил Нири.

Вздохнув, Ханэ поставил чашку. На него с любопытством и ожиданием смотрели три пары глаз, и Ханэ уже пожалел, что не забился куда-нибудь в угол, чтобы никто к нему не приставал.

Слишком этот пир напоминал тот самый, который снился Ханэ по ночам.

Тогда всё тоже началось с развлечений, а закончилось… Чем оно завершилось, он даже не хотел вспоминать.

– Двадцать нанбара на Казу, – глухо ответил он.

– Ханэ! – театрально ужаснулся Казу, прижав руку к груди. – Я что, так мало стою? Меньше этого веера?

– Что ты, мой дорогой брат, ты стоишь куда больше! – раздался вдруг издалека голос Обуры. – Ставлю монету из лотосового золота! Что у вас за спор, кстати?

– Вот это я понимаю, ставка! – расхохотался Нири.

– Эй, кто-нибудь хочет поставить больше?!

На призыв Нири никто не откликнулся. Вокруг одновременно велось больше десятка разговоров, и темы летали туда-сюда, как при игре в мяч. Вороны и волки, на время забыв о распрях, перебивали друг друга, спорили, играли в “пять в ряд”, обсуждали последние слухи. Ханэ чувствовал себя на этом пиру чужим. Увы, уйти отсюда он не мог. Неприлично получится, если ворон из второй ветви вдруг покинет празднество.

Обура наконец пробрался к ним и сел, замыкая получившийся живой треугольник.

– Ну, твой брат не желает соглашаться, что Аюми танцует лучше, – скрестив на груди руки, сказал Нири.

Обура повернулся к ним, одарил обоих оценивающим взглядом.

– Что ж, только одно может их рассудить.

Переглянувшись с волколюдкой, Казу легко вскочил на ноги и протянул ей руку, но Аюми предпочла подняться сама.

Они закружили совсем рядом, яркие, лёгкие, точно языки пламени. Только если Аюми напоминала дикое пламя, пожар, которые пожирает леса, то Казу был призрачным огнём фонарей, которые запускали в небо на праздник О-бона.

Танцующие отражали движения другого, словно зеркало, запаздывая лишь на доли секунды, и глядя на них, Ханэ вспоминал изображение инь-яня.

Совершенно нельзя было сказать, кто из них танцует лучше. Они двигались по-разному, но словно одно существо.

Наконец Казу остановился напротив, запыхавшийся, с блестящими глазами. Ханэ подумал, что уже давно не видел Казу таким счастливым.