Тайные улицы, странные места

И тот болел, мама пеленала его, чтоб промыть мутные глаза, закапать сопливый нос, смеялась, морщась от жалости. Ну, какой такой Боцман, удивлялась, протестуя, да ты посмотри на это недоразумение! Но Женька стоял на своём, а несчастного мелкого Боцмана забирал спать под одеяло, просыпался ночью, боясь раздавить, трогал пальцем тонкие, как травины, рёбрышки, поражаясь тому, что — дышит, и что там, за рёбрами бьётся совсем настоящее сердце.

Боцман вырос в огромного котища с пламенной спиной и ослепительно белым животом и лапами.

Соседи ахали, когда мама гордо подхватывала на руки, а тот обвисал, вальяжно обнимая её локоть, прикрыв глаза, внимал восхвалениям. Ужасно любил пожрать, и каждый день неукоснительно приходил поваляться на Женькин живот, топтался, потом внезапно прерывал важное занятие и ложился, приближая нос вплотную к Женькиному лицу. Слушал, подёргивая усами. Наверное, удивляется, думал всякий раз Женька, что я такой же живой, дышу и сердце у меня бьется…

Женька сделал ещё шаг, увязая в грязи по щиколотку.

Норис засмеялся, опуская руки к жерлу воронки. Та булькнула, шевеля нутром, откуда пошёл, усиливаясь, тёплый противный запах.

— Не успеешь, — сказал, держа кота за шкирку и опуская ниже, — подойди, ага. Рискни.

— Нет, — снова сказал Женька, уже непонятно кому, то ли Норису, то ли обращаясь к мирозданию. Так нельзя, хотел закричать, потому что — ну нельзя так! Боцман ни в чём не виноват. И Женя не виновата. И как без неё? И она подумает, что он просто поверил Норису. Ушёл с ним.

— Мне надоело, — белые рукава качнулись, светлое пятно в смуглых пальцах опустилось к чёрному блестящему пятну.

— Нет, — закричал Женька, — я согласен! Я — да! Верни кота, гад!

Он всё же кинулся, оскальзываясь, погрузился по колени, вытягивая вперёд руки. Грязь чавкнула, мягко таща его глубже.

Жерло, думало что-то внутри головы параллельно гневу и растерянности, это не просто так грязь, жерло уходит в разлом и, если канал достаточно большой, выбраться невозможно, сперва захлебнёшься, а потом будешь медленно тонуть, двигаясь только вниз.

Никто никогда не всплывает. В долине, рассказывали, утонул грузовик и во время войны даже танк.

— Клянись, — прохрипел Норис, стараясь удержать Боцмана, который после Женькиного вопля вдруг ожил и завыл, брыкаясь изо всех сил, — клянись, сволочь, сло-ва-ми!

— Я, — начал Женька, протягивая руки к бешеному комку, что крутился уже над головой, — я обещаю, тьфу…

Он макнулся лицом в мягкое, закашлялся, отплёвываясь.