Тайные улицы, странные места

Конечно…

— Не веришь? — с вызовом прервался Капча, не закончив страшный рассказ о том, как прошлым летом они с Аной купались ночью в «Зюйде» пришлось торчать в воде, потому что напротив устроилась компания каких-то ночных бандюков, костёр стали разжигать, а мы там, прикинь, голые… как… как танькин кролик!

Женька дипломатично промолчал, но плечами таки пожал, вернее, они сами пожались.

— Так я докажу, — загадочным тоном пообещал Капча, запихивая в широкую пасть пухлый оладушек.

Вытер каплю варенья в уголке рта, размазав по щеке, — тьфу, гадость сладкая. Докажу! На спор, хочешь?

Женька изобразил на лице удивление — задрал брови и приоткрыл рот. Гримасничать после того, как всё утро болели зубы, скулы и переносица, а нос свисал, будто к нему гирю привесили, было ужас, как приятно.

— Какой спор, Серый? О чём?

Капча призадумался. Сел глубже в продавленное кресло, сгибая костлявые колени, так что Женьке были видны края старых шортов где-то там, в недрах кресла.

Примостил на одно колено тарелку с чёрными разводами варенья. Пошевелил пальцами ног, упёртых в край сидушки.

Поднимая палец здоровой, правой руки, осклабился.

— Щас наберу её и прикажу, чтоб мухой. На скалы, вечером. И ты мне будешь торчать, ну-уу… — он призадумался ненадолго, — фонарик свой, которым собак пугают, во!

— Ха, — сказал Женька, мысленно возмущаясь самоуверенности собеседника, — а если нет? Тогда ты мне что?

— Та, — Капча поставил тарелку перед лицом, как круглый щит и принялся вылизывать с неё остатки «сладкой гадости» — вкуснейшего черносмородинового варенья.

— Я серьёзно, — напрягся Женька, обидевшись на то, что биологичка, ведущая по совместительству обществоведение и даже начала психологии, называла эгоцентричностью, — ты, блин, уверен, что все вокруг тебя танцуют, да? Если Ана откажется, что ты мне торчишь?

— Фристайло! — замурлыкал Капча, дёргая в кресле коленками и шевеля пальцами ног, — ракамакафо! Ладно…

Спустил ноги на пол, шлёпая в линолеум босыми ступнями, сунул тарелку под кресло и, опираясь на подлокотники, подался вперёд, прожигая Женьку прищуренными глазами.

Вернее, хотел податься и прожечь, но зашипел, округляя глаза и прижимая к тощей груди загипсованную руку.