Нифриловая башня

- Это морок, это морок… - твердила она про себя, - Только не оглядываться, главное не оглядываться, это морок.

Ей казалось, почему-то, что стоит ей увести взгляд в сторону хоть на самую малость и она не выдержит, заверещит или грохнется в обморок. Перед глазами у нее от напряжения поплыло и потемнело. Поле зрения сузилось до одной единственной точки, в которую она смотрела. «Так вот что означает выражение «белый свет сошелся в копеечку», - пронеслось в сознании.

Обычное зрение вернулось к ней, когда ее окатили холодной водой.

Она обнаружила, что лежит на земле, подтянув колени к животу, а над ней стоит дядя Леша и держит в руках перевернутое ведро. Из ведра вытекали остатки воды. Дядя Леша ей что-то говорил, но она не могла разобрать, что именно. На нее снова обрушилась вода, и тогда она полностью пришла в себя.

- Ты в порядке? – услышала она, - Как себя чувствуешь?

- Я в порядке, - сказала она, отплевываясь от воды, села, и добавила, стараясь звучать уверенно, - Продолжим.

Дядя Леша с сомнением глянул на писаря, но тот махнул рукой, мол можно продолжать. И они продолжили. Она стояла за спиной заставника как за камнем, возвышающимся над стремниной, который хоть немного, но защищал от этих шквалов, накрывающих с головой. Ужас, страх, черная тоска, утрата желания жить и хоть что-то делать... Время от времени она оказывалась в воде, и дядя Леша тоже теперь ходил «скупнуться», а на мостках оставался сидеть один Михалыч. Несколько раз ее рвало.

Она теряла счет времени будто в отупении, и это было даже хорошо, потому что так было легче переносить нифриловые удары, но потом к ней снова возвращалась пронзительная ясность.

Один раз она сдуру все-таки решилась проверить кто прав, академическая теория нифрила или старый писарь, во время пущенного проклятия высунула голову из-за плеча заставника и сразу пожалела об этом. У нее, как и предупреждал писарь, «сорвало чердак». После этого сделали большой перерыв, разожгли потухший уже костер, грели остатки ухи, ели, а потом еще пили чай, наблюдая за закатом.

Оба дядьки посматривали на нее вроде как с жалостью, будто давая понять, если она захочет все прекратить, они поймут. Ольха терпеть не могла, когда ее жалеют, и, наверное, только из-за этих жалеющих взглядов сообщила, что готова продолжать.

И они снова вернулись на поляну, продолжив уже при свете луны. Кожа на запястье, где у нее был образ волка будто горела.