Тёмных дел мастера. Книга третья

А продуктов сколько в магазинах наших благодаря импорту из Великого Гилия! Даже поля в частный бизнес сумели отдать, так что теперь грязь носом рыть не надо. А потому-то Корона и выдала всем бывшим крестьянам, в своё время по новой обязательной квартире здесь, в городе. И во всех остальных городах тоже. И всем им это тогда понравилось! Всем и каждому, как щас помню.

Никто в те времена не возражал, как вы сейчас, что хозяева корпораций этих… господи, как их?.. маго-про-мыш-лен-ных на своих выкупленных землях чё хотели творили.

С отошетшими им от первых выкупленных у государства земель деревьями и иной тамошней живностью лесной расправлялись, значит. Ну а я так вообще: вон сколько лет на них отработал. И ещё внуки мои на них работать будут, на хлеб зарабатывать!

Внимательно слушая эти типично городские рассуждения, Гортер нисколько не перебивал слегка раздухарившегося собеседника и даже не поднимал на него поникшей головы. Однако когда старик наконец замолчал, бывший следопыт легонько облокотился на руки и, поднеся к бровям заскорузлые жёсткие пальцы, стоически твёрдо взглянул на них.

После чего натужно сжал несколько раз обе ладони, потёр тыльной стороной пятерни усталые брови и только тогда ответил:

— Природа принадлежит сама себе. Она не принадлежит государству или кому бы то ни было ещё. И никакие новые законы или наступившее времена на это никогда не повлияют. То же касается и животных. Сколько бы их сейчас ни позагубили, сколько бы земли твоим «частым бы-зин-сом» не попортили и какие бы красивые оправдания для этого не использовали — всё это потом вернётся им и их детям сторицей! Запомни мои слова, покуда ещё можешь, друг Фассед: тот, кому нет иной выгоды, кроме надуманного закона, по которому он сеет куда больше запустения, чем одному человеку положено, — тот такой же убийца, как чума или война.

И виновен он в смерти от имени всей остальной Жизни, что ещё не пострадала от него. А это значит, что такой человек вполне может быть осуждён ею по сложившемуся укладу, написанному не на листе бумаги, но на коре вековых деревьев и безмолвных скал, что служат костяком всему этому миру от самого его основания.

— И ты, похоже, возомнил себя тем, кто может такой суд вершить направо и налево?! — никак однако же не унимался бровастый старик, который незаметно для себя тоже перешёл на столь родное Гортеру, просторечное «тыканье» вместо своих бездушных городских обращений.