Злодей и его амбиции. Рай на другой земле

Я матерюсь, когда Тот меня поднимает, усаживает в кресло и вывозит на улицу. Ругань моя обрывается сразу же, как только я вдыхаю свежий прохладный воздух и вижу осенний лес во всей его золотой красе. Без подголовника моя шея, словно гуттаперчевая, сгибается то в одно сторону, то в другую, а иногда и вовсе заваливается вперёд, но мне наплевать. Я выбрался из затхлой темницы, получил глоток свободы.

— Плачешь? — Тот впивается большим и указательными пальцами мне в подбородок, приподнимает мою голову и ухмыляется.

Ветер поднимает пыль, бросает в лицо, но я просто физически не могу закрыть глаза, упустить хоть секунду, прекратить любоваться окружающей красотой. Тот снисходительно хлопает меня по щеке и отходит. — Самая чёрная душонка не теряет способность к слезам.

— Поверю, когда зарыдаешь.

Пятая неделя пролетает в прогулках. Отец появляется всё реже, смотрит всё подозрительнее — ещё бы, не ем, не пью, не шевелюсь, а вид имею цветущий, довольный и почти счастливый, перестал жалостливо заглядывать в глаза, надеясь снова увидеть в них отцовскую любовь, и ни разу больше не пытался выклянчить ещё одну поездку до врача, ещё один небольшой осмотр — а вдруг изменилось, а вдруг улучшения? Пижамные вечеринки с демоном — самое действенное лекарство от беспросветной печали и ненависти к себе.

Где-то глубоко внутри — в самом тёмном уголке своего сердца — я признаюсь, что было ошибкой превозносить семью на пьедестал. Судьба, беспощадная ты ироничная сука, почему те, кому я отдавался без остатка, первыми же меня и предали?

— Никуда не уходи, но если заметишь симпатичную девчонку, то обязательно подкати, — Тот смеётся, хлопая по бедру, довольный своей тупой шуткой, но серьёзнеет почти сразу, достаёт из кармана звёздчатого балахона кулон на цепочке — круглая серебряная штука, на которой выгравирована птица, распахнувшая клюв, — и надевает мне на шею.

— Никто тебя не тронет, если не будешь скалить зубы.

Я не нахожусь, что ответить. Происходит какая-то хрень — новая и неизведанная и совершенно не вдохновляющая. Мы сворачиваем с привычной тропы, устремляемся вглубь чащи, останавливаемся на маленькой круглой поляне. Тот поводит пальцами и достаёт из воздуха посох — впервые за все дни, — три раза стучит им по земле и произносит чужеродную человеческому уху тарабарщину.