Злодей и его амбиции. Рай на другой земле

— Три папиросы — три истории, — заявил старик и повернул голову, выдохнул ему в ухо, обдавая поразительно чистым дыханием с нотками елового леса и дёгтя. — Трёх не наскребу, но одна найдётся. Длинная — за неё не грех и всю пачку сторговать.

— Обойдусь без твоих историй, — Джером поднялся и поспешно отошёл в сторону от лавочки. Интуиция вопила и требовала бежать, но выставлять себя дураком и трусом перед человеком не хотелось. — Меня ждут две страстные истории для жаркой ночки, а своими тупыми байками развлекайся сам.

Дверь кабака распахнулась, из неё на заплетающихся ногах, повиснув на каком-то хмуром амбале — то ли големе, то ли перевернувшемся кентавре, на бровях вышли две бабы — кровь с молоком, брюнеточка и блондиночка, с фигурками «песочные часы» и смазливыми мордашками. Они весело хохотали и норовили залезть своему кавалеру в штаны, абсолютно не беспокоясь о возможных наблюдателях.

— Эти книжки так горел прочитать? — ухмыльнулся старик и похлопал по скамейке рядом с собой.

— Уважь мои пожилые лета, не люблю ходить должником. Коротенькая история, всего на семь дней.

Джером, проводив расстроенным взглядом свою компанию на сегодняшний вечер, с трудом унял вспыхнувшее раздражение и смачно плюнул на подъездную дорожку.

— Повезло тебе, — сказал он и уселся на противоположном от бродяги краю. — Расписание освободилось, послушаю твой рассказ. Только, эй! Ты меньше минуты назад заливал про историйку на целую пачку, а сейчас уже переобулся и поёшь о коротенькой.

Обдувало, вот кто ты! Тебя разве за язык кто тянул?

— Иные истории занимают семь дней, а длятся целую вечность. Другие же тянутся со дня сотворения да уместятся в пару секунд, — старик невозмутимо пожал плечами и придвинулся, заговорщицки зашептал: — Эта история живёт долго, а мертва — ещё дольше, но очень скоро она возродится и многие лягут в её могилу.

В его глазах светилась непоколебимая уверенность в своих словах, которая может подкрепляться либо знаниями, либо безумием, и Джерома продрало дрожью вдоль позвоночника — его, сверхъестественное могущественное существо, впервые охватил мистический ужас.

С заурядной человеческой физиономии на него с мягкой насмешкой смотрели глаза векового создания — мудрого, всепонимающего, жестокого.

— Так уж вышло, что с моей историей мы ровесники. В первый раз я открыл глаза, когда она зарождалась. Я был огнём, и огонь был мной, и первое, что я увидел — бесконечное пламя.