Злодей и его амбиции. Рай на другой земле

Огромный костёр пожирал всю землю от горизонта до горизонта, и я чувствовал только жар, треск своей кожи и абсолютное одиночество. Вокруг меня шевелились сотни и тысячи таких же, как я, — брошенных и горящих, только-только появившихся на свет и оказавшихся в геенне огненной. Первый мой день был мучительно неизмеримым. Он длился, длился и длился, и, когда последняя надежда — хоть я и не знал ещё тогда такого понятия — на освобождение умерла, раздался голос:

«Дети мои, отправляйтесь в человеческие угодья и восхваляйте своего отца! Берите всё, что вам не принадлежит, распоряжайтесь всем, чего не заработали! Не цените чужих жизней, предавайтесь похоти и чревоугодию, завидуйте и возгордитесь своими заслугами! Через ваши деяния, через ваш соблазн откроется дорога для вашего отца и его подданных!»

Мои братья и сёстры возрадовались, закричали радостно, приветствуя голос, облагодетельствовавший нас смыслом жизни, и я поддержал их восторженные крики, но странная мысль не отпускала меня — проникнет ли в тот мир через открытую нами дорогу это адское пламя? Я никогда не видел человеческих угодий, но отчего-то знал — там зелёные равнины, голубое небо и множество животворящих рек, и даже намёка нет на всепожирающий прожорливый огонь.

Голос прервал мои размышления, снова разнёсся над пылающей долиной:

«Летите же, дети мои, и всегда помните о родном доме и любящем отце. Забудьте про злой огонь, терзающий ваши тела, но каждый раз, наслаждаясь чем-то в человеческих угодьях, помните, что здесь вас ждут удовольствия в десять раз лучше и ярче.

Вино — слаще, женщины и мужчины — красивее, а еда — вкуснее. Пойте же песнь, прославляя своего отца!»

И закончился свет, и потухло пламя, и во второй раз я открыл глаза в следующем дне. Я лежал, свернувшись калачиком, под огромным кустом, в вырытой у его корней ямке, а вокруг шумел лес и шуршала мелкая живность, занимаясь обыденными делами. Голубое небо, прозрачный ручей, зелёные заросли — всё оказалось таким, как и рисовалось в воображении, когда я горел вчера в своей колыбели.

Человек бесшумно вынырнул из зарослей слева от меня — молодой, лет двадцати, но вокруг его рта уже залегли суровые складки, а в движениях читался многолетний охотничий опыт — нет, не охотничий, а военный. Я отчего-то знал, что так мягко, крадучись, но держа спину прямо и гордо, ступают воины. Правая рука его постоянно соскальзывала к поясу, словно желая обхватить рукоять меча.

— Так странно, что судьбоносные события не зависят от способности мыслить.