Белый поморник, серая крачка и волчонок

Доспех ему не мешал вовсе — вот тут Трюггви, даже молодой, почему-то всегда плоховал…

Долго ли Трюггви любовался его бегом? Миг? Или всю свою прежнюю жизнь?

Волчонок совсем уже рядом — подпрыгнул ровно на середине разбега и летит, выставив правое колено на застывшего врага точно копьё перед щитом…

— А-ааа!.. — слышит заложенное ухо Трюггви крик, что испускает лицо волчонка. Исказившееся, безумное.

Удар колена в рёбра, в ту самую рану, отрывает Трюггви от земли сразу.

Пятки взмыли чуть ли не к небу, подбородок упал на грудину.

Из лёгких вверх, через рот и нос, выдавился весь воздух. От места, куда вошло колено волчонка, казалась, потекла лава. Проснулись все раны — и совсем забытые, давнишние, и вчерашние, и нынешние порезы, что надарил волчонок. Кровь из открывшейся раны на боку хлынула прямо на голое тело, рубаха там и повязка куда-то делись.

Трюггви летел недолго.

Взрыв боли внутри не дал насладиться потоком воздуха, похожим на ветерок в море, новым ударом оземь и смачным поцелуем грязи… Он ничего не видел, пока медленно вставал на онемевшие, неверные руки-ноги — если не считать ало-жёлтой пляски в черноте.

Вставши, он обернулся туда, где, как думал, будет волчонок.

Волчонок и был там. Он рвался к Трюггви, пуча бело-васильковые глаза. Круглые, блестящие, словно стеклянные шарики.

Трюггви, будто в последней вспышке зари, что ни на есть преподробнейше разглядел перекошенный безбородый рот и длинные пряди, сбившиеся, прилипшие на лоб.

Волчонка держали пятеро, со всех сторон — кто в доспехе стражника, кто в обычной рубахе.

Трюггви пошатнулся. Не нашёл земли под ногами, споткнулся и неожиданно провалился в густой лес из людей. Они стояли за его спиной, а он, уже глухой на одно ухо, их не слышал. Теперь гул из разговоров, выкриков, вздохов ворвался в его голову первозданным штормом.

Падая, Трюггви думал, что боль его продолжится — потом, правда, и кончится — в виде кулаков, рвущих плоть пальцев, пинков… Но никаких ударов ни от людей, ни о землю не было.

На шее, под лопатками, на боках, под коленями вместо этого возникают крепкие чужие ладони.

Обжигающе-горячие на его мокрой холодной коже…

— Спокойствие! К порядку! — кричали в сумраке далёкими богами Этельберт и его глашатай.

В помощь им заполошно заходился, трезвонил колокол.

«Оглохнешь, дурак!..» — подумал угасающий Трюггви про того слугу.

Он судорожно пытался вдохнуть, хватануть ртом хоть сколь-нибудь воздуха. Грудь огненной горой росла, росла… Росла, нависала над ним.