Белый поморник, серая крачка и волчонок

Кашель давил, застревая иглами.

Хорошо знакомая грязь, на которую его бережно, с почтением кладут — тоже мокрая и холодная, как его стремительно мертвевшее тело — последнее, что Трюггви ощутил и запомнил. Всё потемнело, затихло, оборвалось по полуслове и куда-то ушло.

* * *

Первое, что увидал Трюггви — когда хоть что-то стал различать — то, как сереет сирень. Сирени было много. Бескрайний, бесконечный сад. Сад сирени, прочих кустарников и деревьев. Запахи робко, вслед за ветерком крались к Трюггви, крепли, смелели и звали тоже попарить в воздухе высоко-высоко над землёй.

Должно быть, он далеко от Этельбертова обиталища — где растительности рядом никакой не просматривалось.

Сквозь тускло-зелёную гущу листвы деревьев, которые окружали сад, пробивалось розоватое перламутрово-серебристое небо. Закат прятался в пустом полукруглом окне без рамы.

Закаты веяли холодом даже здесь. Он везде шёл за Трюггви…

Трюггви закрыл глаза. Жара от воспаления в боку нет, рёбра, помня пинок, болели.

Они туго перевязаны — не кое-как и чем попало, а ровно, плотно, как полагается. Кожа на лице и теле была чистой, омытой. Ранки, ссадины, которые Трюггви видел у себя на носе и щеках, затянулись, покрылись коркой. Голова не кололась, не зудела, волосы распутаны, расчёсаны и разложены по плечам. Впервые за долгие месяцы Трюггви показалось, что он полон сил и может легко взлететь с просторной постели — да прямо сейчас, даже неодетый! — но он не захотел. Большое одеяло окутывало теплом, подушка мягко купала шею с затылком.

Он немножко подремал. Сон требовал своё. Тяжёлая, свинцовая голова повернулась в другую сторону.

Окна там не было. Была комнатка, обитая тёсаными дубовыми досками.

Рядом с изголовьем его постели ссутулилась королева в сером платье. Белое покрывало сменил белый платочек. По левую руку от королевы стояла прялка. С шерстью, веретеном — и всё отодвинуто как не самое важное дело… Она сидела и смотрела на Трюггви во все глаза.

Её черты снова пробудили что-то из забытых уголков в памяти Трюггви.

Он тоже смотрел на неё, ворочая мыслями-валунами. Пока не захотел ответа на внезапную догадку:

— Гуннхильд? — спросил Трюггви, рывком приподнимаясь на локте.

Кровь-кипяток тут же бросилась ему в голову и опрокинула обратно на валик из свёрнутой шкуры, что Трюггви мельком разглядел у себя заместо подушки. На затылок упал тяжёлый ковёр — невидимый, пыльный, сквозь ткань которого нечем дышать.