Месть

И от него не просто оторваться… А убивать его – колоть собственное сердце…

Кружение мечей длилось и длилось… 

Ждущие в тростнике метались злыми птицами меж отблесков огня десятков факелов. Один стремился уйти, другой – остановить. И ни один не давал смерти другому… 

А воины-охранники обороняли выходы. Пока властный голос поднятого с постели князя не приказал взять лазутчика живым… 

*  *  * 

- Мне было десять лет, когда мой отец схватил Пата Сурового. Тот жил в горах, и все крестьяне и монахи вокруг твердили, что он - святой человек! Он купил всех.

Но - и камень может проговориться… Мой отец взял меня с собой и показал мне, как отрубают ноги одним ударом. А потом научил выкалывать глаза. Я хорошо помню этот урок. Отец сказал, что мужество начинается с осознания смерти, ибо дорога, не ведущая к смерти – не мужество…

От усталости Кан судорожно дёрнулся и снова почувствовал тело. Бешено заломило выкрученные суставы... Оголённые жилы холодило сырым подвальным воздухом. Сознание плыло, пьянея от запаха палёного мяса и пряностей.

Глаза смыкались, но он принуждал себя видеть. Видеть человека в шёлковых одеждах и с тонким, пропитанным ароматным маслом платком возле лица. Слышать его. Ощущать. 

- Моего отца убил ждущий в тростнике. Он оставил метку «Ити». Я долго искал и нашёл его в крестьянине, живущем с семьёй в долине… У ждущих свой кодекс – они никогда не бросают задания, всегда работают в одиночку и дают смерть милосердно. Это единственная честность, которая есть у нападающих сзади, в темноте, без лица и имени! Но я купил смерть Ити Милосердного у ждущих.

Это правильно. Змея пожирает свой хвост! Потому что выше чести и родовых уз они ценят деньги! 

Кан всё-таки закрыл глаза. Потому что выше чести, родовых уз и никчёмных золотых брусков ценил свободу. Свободу выбирать. И свободу осознавать ответственность за свой, именно свой, выбор… 

- А ты, Кан Белый, ещё долго будешь жить… Я отрублю тебе ноги и руки, а то, что останется, повешу на стену крепости.

Прямо над сточным каналом! Я буду выходить на карниз и мочиться на тебя по утрам. Тебе не привыкать – ты столько пролежал в дерьме, подстерегая моего брата! Я превращу тебя в …

*  *  * 

Церемония грозила быть пышной. 

Кан прикрыл глаза, болезненно уронив голову. Старый воин-охранник торопливо тыкал иголкой, зашивая снятую с пожжённого живота кожу. Нитка неровно стягивала края, но, да кому было до этого дело! Под одеждой не будет видно.