Раубриттер (IІ. - Spero)

Такие же архаичные, как сам доспех, они обладали чудовищным фокусным расстоянием и допотопными приводами фокусировки, отчего мелкие детали, расположенные далее полусотни метров, сливались друг с другом, точно пятна туши, а четкость настраивалась рывками, зачастую делаясь то размытой, то болезненно-резкой.

А еще его новые глаза не различали цветов. Поначалу он не замечал этого – после полугода в глухой темноте не так-то просто было вспомнить, что в мире существуют цвета, но потом вспомнил, что снегу полагается быть белым, а небу – голубым.

Увы, его новая палитра состояла лишь из оттенков серого. Девственные снега горных пиков казались серыми, как старые лохмотья, а распахнутое небо превратилось в тягучий оловянный океан, по которому плыли тяжелые, похожие на крейсера, облака цвета маренго. Горы же, окружающие его со всех сторон, состояли из самых причудливых оттенков – антрацитового, сизого, цинкового, пепельного, вороного и торфяного.

Жутко устроенный, непривычный мир, но Гримберт разглядывал его с упоением, как прежде не разглядывал даже драгоценные картины кистей венецианских мастеров в собственной галерее.

- Очнулся, смотрю. Я уж думал, ты помер там ненароком, дрыгался так, будто черти тебя на дыбе растягивали. Ан гляди, живой, только штаны мокрые.

Гримберт вздрогнул, услышав этого голос.

- Ах ты ж дрянь, здоровый какой…

Гримберт машинально скосил взгляд себе под ноги и увидел человека. Он был куда меньше, чем ему представлялось, а может, всему виной были новые габариты его собственного тела и вдвое увеличившийся рост.

Теперь он взирал на мир с высоты трех метров, а это серьезно сказывалось на восприятии.

Это был мужчина. Облаченный в короткий меховой полушубок и крепкие, хоть и порядком стоптанные, сапоги, он стоял на благоразумном удалении, настороженно поглядывая в его сторону. Неудивительно. Для него, хрупкого человека, рыцарский доспех и был ожившим валуном, чудовищем, не сознающим свою силу.

Берхард, вспомнил Гримберт. Его зовут Берхард, это мой проводник.

Удивительно, до чего точно он вообразил внешность Берхарда, ни разу не видя его воочию. А может, это память лицемерно подгоняла детали воспоминаний под его новое видение мира.

Худой, но не тощий, скорее, жилистый и костлявый, он походил на сушеную рыбу из солдатского рациона из тех, что крепче дубовой доски, но Гримберт сомневался, что тот, кто проглотит эту рыбешку, долго проживет.