Раубриттер (IІ. - Spero)

Лотар терпеть не мог рыцарских утех и, по его уверениям, от звуков выстрелов мучился отчаянными мигренями. Он держал при дворе пару десятков рыцарей, но не потому, что благоволил им, а потому, что это было его вассальной обязанностью перед лицом императора. Зато он содержал за свой счет целую ораву мелких и крупных баронов, которых, по слухам, пристрастил к такому же образу жизни, что вел сам, пичкая невообразимыми зельями на своих фантасмагорических пирах, больше напоминавших разнузданные варварские оргии.

Если бы не богатство марки Салуццо, зиждившееся на богатых залежах ртутных руд и пирита в предгорьях Альб, такой образ жизни неизбежно привел бы Лотара к краху. Но судьба, как ни странно, ему благоволила. До некоторых пор.

Гримберт к собственному удивлению обнаружил в маркграфе Лотаре то, чего совершенно не замечали прочие – острый ум, сокрытый в недрах праздности, подобный стальному стилету, сокрытому в пышном бархатном рукаве брави[9]. Лотар, владетель Салуццо, никогда не считал нужным участвовать в политических партиях и комбинациях, но не потому, что был чужд интриге, а потому, что довольствовался своим собственным домашним театром, бесконечно стравливая между собой фавориток, любовников, куртизанок, одалисок, содержанцев и приспешников всех полов и биологических форм.

Они с Гримбертом не стали ни компаньонами, ни сообщниками – их системы ценностей и взгляды оказались столь далеки друг от друга, что почти не насчитывали соприкасающихся точек.

Однако при этом оба они имели возможность оказывать друг другу немаловажные услуги, когда того требовали обстоятельства. Достаточно весомые, чтобы на их основе родилось нечто вроде уважения. И достаточно далеко лежащие от взглядов императора на законность, чтобы ни один из них не осмелился демонстрировать это уважение всуе.

«Мне не нравится твой вид, Гримберт, мальчик мой, - взгляд Алафрида, устремленный в упор, выдержать было не проще, чем поток жесткого гамма-излучения из орудий «Великого Горгона», - Был бы я так стар и слеп, как утверждают мои недоброжелатели, я бы не заметил этой гримасы на твоей лице.

Но я заметил. Так уж сталось, что она хорошо мне знакома – по тем временам, когда ты был мальчишкой. И свидетельствовала она о том, что ты уже затеял какую-нибудь очередную шалость, скорее всего в компании со своим дружком Аривальдом и прочими пажами».

Без сомнения, это было ложью. Алафрид ничего не мог заметить по его лицу.