Раубриттер (IІ. - Spero)

- Не подумай, что мне жаль их. Единственное, чего мне жаль, так это того, что мы уже не узнаем, кем они были при жизни.

Судя по всему, этот вопрос мало интересовал его проводника.

- Верно, дезертиры. Мало ли дураков сейчас внизу оружием бряцает… Впрочем, дезертиры по четверо редко бегут, больше поодиночке. Так что скорее беглые каторжники. Думают, что могут укрыться в горах, только слишком поздно понимают, куда попали.

- Их трое, не четверо.

Берхард вновь усмехнулся и в этот раз Гримберт уже не мог сказать, чему именно.

- Нет, мессир. Четверо.

- Но… - что-то неприятно царапнуло грудь твердым когтем, - Где же четвертый? Где-то неподалёку? Караулит?

Берхард удивился.

- Как это где? Да ты его первым делом заметил, как вошли. Пахло уж от него очень недурно.

Гримберт вспомнил густой запах жареного мяса и сладкий жир, который он слизывал с тарелки. Желудок вдруг оказался наполнен тягучей жгучей слизью, челюсти смерзлись воедино.

Так вот почему Берхард отказался от щедрого угощения. Он просто знал.

Все понял, едва они вошли.

- Подыши немного, мессир. Вот так, спокойнее. Не переживай, на счет этого в Альбах закона нету.

Гримберт всхлипнул, пытаясь удержать распирающий желудок на месте.

- Ты мог… мог… предупредить.

- Конечно, мог. Только долго бы ты на своем черством хлебе протянул? А так хоть живот набил… Ну, пошли, у нас еще работа впереди. Ты вот что, снега побольше набери, снегом доски оттирать сподручнее…

Часть 4

Берхард уверял, что они вышли в «свинячий завтрак», задолго после того, как встало солнце, оттого гнал его еще быстрее, чем прежде, утверждая, что они потеряли до черта времени.

Но Гримберт, ковыляя вслед за ним по притрушенным скрипучим снежным ковром валунам, подозревал, что тот лукавит, а то и попросту лжет. В остервенелом вое ветра, что пытался содрать кожу с его лица, угадывались ночные интонации, да и холод тоже был ночным, тяжелым и злым.

В лучшем случае это предрассветные часы, а то и глухая ночь. Но ни проверить этого, ни доказать Гримберт не мог.

Наверно, слепцы могущественнейшие люди на свете, с усмешкой подумал он, только они могут позволить себе роскошь, немыслимую даже для Папы Римского. Возможность не разделять день и ночь, поскольку для них между ними нет ровно никакой разницы.

Больше нет утренних часов, напоенных розовой лазурью теплеющего неба, и нет вечерних, окаймленных тяжелым бархатом сумерек. Нет полуденных, напитанных жаром и погруженных в блаженную негу, нет ночных, глухих и тревожных.