Дом моего врага

Поэтому я впускаю в свой разум Бишамона, сковываю его заново вместе с собой, кружась вокруг Рюги под новые песни резни что терзают мой разум.

Танцующий на костях спускается на землю - миллионы крыс в трюме - горящий скакун топчет головы - сколопендры ищут мертвых - мертвый флот пришёл в движение - ёкаи пируют мной- стрёкот Короля Цикад - такой сильный и громкий, что я уверен он сейчас скребёт изнутри мой череп.

Мои атаки, ставшие непредсказуемыми и яростней, теснят Рюгу, он пяткой задевает проросший корень и падает.

Бросаюсь на него как пёс что увидел горло упавшего врага.

Он перехватывает укус стали в нескольких сантиметрах от своего горла, но лезвие всё равно рассекает его плечо. Неожиданный пируэт от него и его нога врезается мне в живот, отталкивает меня от себя чтобы снова встать и выиграть время. С трудом опираясь на раненную руку он поднимается за спиной у него теперь только алтарь, понимая, что он припёрт к стенке начинает смешаться.

Боль в животе перехватило дыхание и связало его в узел, я давлюсь рвотными позывами, радуясь, что ничего сегодня не съел, меч подгоняет меня, атакую мой разум новым напевом, в этот раз ещё более яростным и первородным.

Не понимая, что делаю, сам опускаюсь на четвереньки, изо рта при дыхании в холодном воздухе образуется пар. Слюни стекают с уголков рта, я больше не могу их контролировать.

- Ты жалок.

Но я уже не слышу его, точнее не понимаю, теперь только язык Бишамона мне понятен, всё остальное лишается структуры и смысла.

Рвусь к нему, не зная, что на такою скорость был способен.

Я приближаюсь так близко к нему как могу и пою во весь голос, потому что я хочу, чтобы он тоже услышал эти песни мечей, и, мне кажется, Рюга откликается, его рот тоже растягивается в несвойственной ему улыбке, в глазах играют чёртики.

Чудом капитан блокирует мой удар, но за ним тут же следует сокрушительный силы удар ноги, я попадаю в ребра, слышу сладостный хруст, а моего противника отшвыривает в двери храма.

Спиной он распахивает их и вваливается внутрь, лицо искривлено от боли, но он снова встаёт и отходит в темноту заброшенного храма, следуя за ним, но в темноте ничего не вижу. Никакой свет не пробивается сюда, лишь узкий прямоугольник освещен луной от распахнутой двери.

Хочу идти дальше, но что-то тревожит меня, понимаю, что Бишамон ослабил песню, будто сам прислушивается ко тьме, или клинок сам услышал чужую песню одержимого, ещё более страшную.