Арик

Подобно тому, как он сейчас сидел в каменной камере, так и в нем сидело нечто, изначально неощутимое, однако отзывающееся все больше и больше, все хуже и сильнее с недавних пор. Паршивое у Арика было настроение.

Он почти беззвучно встал и прислушался. Тишина. Ни единого звука. И тьма. Вполне возможно, что кто-то уже поджидал его в этом мраке. Берсеркер зашаркал ногами. Его раны были закрыты повязками, а мазь под ними имела воистину чудодейственный эффект. По крайней мере, основные ранения – ту дырень, которую своим штык-ножом проделал ему в боку часовой, а так же потенциально треснувшие ребра от удара об речной порог – все это хоть болело, однако не было смертельным или полностью обездвиживающим.

Это было странно. Возникало такое ощущение, что чем больше мужчина получает внешних ран, тем больше кошмаров ему снится.

Арик вздрогнул и пошел вслепую по пещере. Он очень надеялся, что его грудь случайно не найдет что-то острое и не забредет туда, куда ему не положено. К тому же, воин опасался еще и способностей эльфов, что людьми казались, но таковыми не являлись.

Найя говорила, что «слышит» боль своей молодой подданной. Кто знает, что еще она может «услышать».

С такими мыслями, мужчина пошел на едва ощутимое дуновение сквозняка, которое спустя немного времени начало выводить его к просвету. Двигаться было легко. Оставалось только не наступить случайно на что-то и не издать лишнего шума. Пока что все получалось хорошо. Арик двигался в полном одиночестве, впервые за последнее время. Он не любил работать совсем-один в такого рода операциях.

Место берсеркера – в гуще сражения, на бойцовской арене, но никак не в темной холодной пещере. Мужчина не любил все это… Ожидание. Ожидание было нехорошим врагом. Ведь бросало против него самого себя. Это очевидно действовало на нервы.

При том, что Арик был одет, при нем не было никаких инструментов. Он был бы рад и небольшому ножику, который Криштоф иногда вынимал из своей сумки, однако теперь у него не осталось ничего. И в логове эльфов оставаться он не хотел и на миг.

До тех пор, пока у них была незаметность и дальнобойное оружие, он чувствовал себя там очень паршиво. К тому же Алсаэль заикалась про неких «восьмерых, что были в походе». И один леший знал, когда этот поход должен был закончится. К нему-то мужчина решил и пойти.

Просвет обретал все большую яркость и начинал обретать свет. Сначала темные оттенки синего, а потом краски все светлее и светлее встретили мужчину. Сквозняк был обжигающе влажным и холодным.