Охотник

— Ингрид сказала бы, что не доверять друзьям позорней, чем оказаться обманутой, — пожал плечами Эрик.

— Это значит зажмуриться покрепче и натянуть одеяло на голову, надеясь, что чудовище не увидит, а потом исчезнет само собой. Можно и так.

— А получится? — Эрик невесело усмехнулся. — Ты смотришь на меня и думаешь, чего я могу желать настолько сильно, чтобы располосовать живого человека. Я смотрю на тебя и думаю: если тебя не трогает то, что ради правосудия могут вздернуть на виску заведомо невиновного, то, наверное, во имя великой цели позволительно и зарезать кого-нибудь незнакомого? Гуннар глядит волком на нас обоих, и трудно его в этом винить… — Он поспешно вытащил из рукава чистую тряпицу, зажал нос, прогнусавил: — Все, одевайся, — добавил, прислонившись к стене: — Да и девчонки наверняка…

Гуннар взялся за цепочку, попытался расстегнуть замочек.

Пальцы не слушались, точно деревянные.

— Пройдет, чуть позже, — сказал Эрик, заметив его потуги. — Давай помогу.

— Нет.

Он обмотал амулет вокруг одного из ремешков на перевязи меча.

Пусть пока так, жалко, конечно, что не к телу, но возиться и прилаживать не было ни желания, ни сил — натянуть бы штаны, не свалившись с лавки, да не запутаться в рукавах дублета. Все, чего ему сейчас хотелось — добраться домой, закрыться в своей комнате и напиться до бесчувствия. Потому что оба они правы — просто невыносимо смотреть на доброго знакомого и думать, не он ли…

— Может, и получится, — пожал плечами Руни. — Руки у нас у всех по локоть в крови еще после того похода…

Да уж, отомстить, не замарав кружева манжет, еще ни у кого не получалось.

И покуролесили они тогда знатно. Но все-таки Гуннар хотел бы знать, по чьей милости он угодил в допросную. Или не хотел? Иначе не начинал бы ворочаться внутри ледяной ком, стоило хотя бы попытаться подумать, кто из четверых — или теперь уже пятерых, мог бы это сделать и ради чего. Или со временем само прояснится?

— …только что надо быть за человеком, чтобы сотворить такую жестокость? — продолжал Руни.

— Не просто убить, а этак затейливо?

— Жестокость? — Эрик оскалился, поднял ладонь, на которой полыхнул язычок пламени. — А вот так — не жестоко? Знаешь, мне как-то довелось всерьез обжечься… Вытянуть тепло и жизнь — не жестоко?

— А после этого вы спрашиваете, чего вдруг вас не любят, — буркнул Гуннар.

— Говорят, захлебываться собственной кровью из перерезанного горла тоже не слишком приятно, — огрызнулся Эрик. Снова обернулся к Руни.