На своей земле

А там пригонишь из завоеванных земель толпы рабов, этих-то чего жалеть?

— Ну разве что так, — протянул князь. — И то сказать, сопливых дармоедов в каждой избе по дюжине. В голодную зиму все равно мрут, так чего бы их и не... Тогда еще можно подумать.

— Вот и подумай, княже, подумай. Я не торговец, что гнилой товар норовит всучить. Сразу говорю: назад Чернолесье взять не сможешь. — Голос чуть изменился: теперь в нем слышался холодный хруст крошащегося льда. — Жертвенник моего бога из земли жизнь высасывает. Вот этот лес, — Чужанин указал рукой на другой берег, — мертвым будет стоять.

— А что мне за печаль? — хмыкнул Горимир. — Что живой лес стоит, что мертвый — пользы от него нет. Ни мужики на охоту не ходят, ни бабы за хворостом, ни детишки по ягоды. Я тоже дело честно веду. Сразу говорю: хорошего в лесу мало, почти всё — зыбь-трясина бездонная. В трясине водится болотник, в Черной речке плещутся русалки, а где посуше — там леший шастает.

— Дело знакомое, — понимающе кивнул Чужанин. — Везде есть свой genius loci — дух-хранитель этого места, как говорят мудрецы в одной далекой стране. Сущности эти весьма живучи, но вывести их можно, приходилось уже выводить... Что ж, поехали, поглядим!

Он тронул вороного каблуком, и конь пошел вброд через речушку.

Горимир ненадолго замешкался — видать, оробел. Крепко сидят в душе слышанные в детстве сказки! Но тут же кровь бросилась молодому князю в лицо, он сердито послал белого жеребца в реку и догнал своего спутника на том берегу.

Тишина стояла над опушкой, только звенели дикие пчелы да шуршали листья малинника. А дальше стеной стояли черные вековые ели, как богатыри, закрывающие путь в лес. Одуряюще пахли нагретые на солнце травы. Полынь, тысячелистник да зверобой стояли коням по брюхо, не примятые ни человеком, ни зверем. Меж ними островками голубел чабрец. Кони словно плыли по брюхо в траве, и не было ни одной тропинки, что вела бы от удобного речного брода к лесу.

Чужанин настороженно оглядывался, словно бы даже принюхивался. Черты лица вроде остались прежними, но сейчас оно не было неприметным и даже походило на морду хищного зверя.

— Ты что же, княже, морочишь меня? — спросил он. Вновь изменился голос. Теперь он был сухим и надтреснутым, словно ломались чьи-то кости. — Отдаешь мне то, чего я взять не смогу!

— Не сможешь? Почему?

— На опушку положены крепкие охранные чары.