На своей земле

И ждали ее — а не заметили, как вошла. А когда заметили... нет, не прошел шепоток вдоль стола, все онемели, забыли потянуться к шлемам и мечам.

Вслед за бабкой в светлую трапезную вползли сумерки, заклубились у входа, свились в странные фигуры: не то звери, не то птицы. Потянуло лесной прелью, болотной тиной, мокрой шерстью.

А старуха сказала твердым, звучным голосом:

— Княже, не загостился ли у тебя мой приемыш? Мала она еще с мужиками на пирах гулять.

Князь молчал, как и все. А Чужанин поднялся на ноги. Глянул на стоящую у дверей старую женщину.

— Так это тебя все боятся? Что ж, в лесу ты, может, и грозна. А сейчас — не страшнее нищенки. Но я не подаю милостыню!

Он вскинул руку раскрытой ладонью вперед. С ладони сорвалась молния — и ударила в старуху.

Василиса вскрикнула. Разом шумно вздохнули дружинники.

Старуху отшвырнуло к стене, ударило о бревна. Она упала, забилась в корчах, словно ломались кости. Сумрак стал багровым — и в этом жутком свете все увидели вместо женщины росомаху с седой от старости мордой.

Но сумрак развеялся — и перед испуганными гостями вновь была старуха, стоящая на четвереньках и сплевывающая на пол кровь. С трудом поднялась колдунья на ноги. Из уголка рта ее бежала тонкая темная струйка.

— С четырех сторон соберу ворон, — злобно выдохнула она и взмахнула рукой.

С потолка посыпались сухие осенние листья. Они падали, но не достигали пола — на лету превращались в серых железноклювых ворон. Птицы яростно набросились на Чужанина.

— Не на полдень, не на полночь, не на всход, не на закат, а на мясо кровавое, — бормотала старуха, не сводя глаз со своего врага, — на кости белые, на потроха сизые...

Ни князь, ни дружинники не шевельнулись, чтобы помочь Чужанину. А тот не кричал, не пытался закрыть руками лицо, не берег себя. Ловко хватал он ворон на лету за крылья и лапы — и разрывал пополам. Разорванные птицы вновь превращались в сухие листья и падали к его ногам. Вороны нападали всей стаей, клювы метко били в лицо, в глаза, но чужой колдун продолжал без единого звука рвать их одну за другой.

Наконец карканье утихло, пол в трапезной был засыпан палой листвой. На Чужанина было страшно смотреть: один глаз выбит, лицо изодрано когтями в лохмотья, кровь бежала по груди и по шее, пятнала одежду. Но чародей даже не поднял к лицу пальцы, чтобы ощупать раны. И голос его, без тени боли, был тверд, даже полон радостного, злого азарта:

— Это была хорошая драка.