Чужая звезда

Свет моей любви и веры обязательно заставит мрак отступить. Я похлопочу за тебя перед Аделарой, матушкой-настоятельницей. Сестринство Азеранны не бросит тебя в такой тревожный час. Веруй в лучшее, дитя.

С этими словами монахиня удалилась прочь, не в силах более смотреть на пленников. Даника с грустью в глазах провожала её фигуру взглядом. Остальные пленные наблюдали за этой трогательной встречей монахини и девушки. Верминаль одобрительно и тепло посмотрел на внучку. Даника слегка улыбнулась ему в ответ.

Тем временем Гольм выслушивал критику со стороны начальника стражи.

- Какого хрена вы, остолопы, вывалились из покорёженного транспорта прямо на гостевой площади? Приказал бы своим людям сразу палить в небо из всех стволов, а то вдруг вас кто-то ещё не заметил. Неужели нельзя придерживаться заранее оговорённой процедуры передачи пленных? - усатое лицо раздражённого капитана стражи становилось ещё краснее прежнего.

- Видите ли, капитан Фарсот, в пути у моего немногочисленного отряда возникли трудности и нас серьёзно потрепало.

Я решил не медлить, а сразу отпустить своих людей.

- Что ты такое городишь, Укатомб? Какая мне хрен разница устали твои люди или нет?

- Кажется, вы меня не совсем поняли, уважаемый капитан. Я говорю не про усталость, а про ОХРЕНИТЕЛЬНУЮ НЕКОМПЕТЕНТНОСТЬ!

- Что? – на красном лице капитана Фарсота повисло недоумение.

Гольм обернулся к своим людям и командирским голосом начал отчитывать своих подчинённых.

- Сидниц! Войч! Две бездарности! Пользы от вас не больше, чем от двух болванчиков для отработки ударов.

Вы более не числитесь в отряде Выстрела. Жду вас к себе в полдень за расчётом. После этого я не желаю более видеть ни одного из вас. Вольно, разойтись!

Толпа загудела, кто-то смеялся, кто-то удивлённо разводил руками. Народ был немного озадачен, хотя выходки Гольма не были редкостью, а о его изменчивом характере в Улье знали многие. Наёмники отряда Выстрела растерянно переглянулись, опустили оружие и медленно пошли прочь.

Униженные и оскорблённые они шли в сторону ближайшей таверны.

Войч корил себя за трусость, что не позволил высказать всё накипевшее Гольму прямо там, на площади. Сидниц был огорчён увольнением, но испытывал странную лёгкость, будто с его плеч упал немалый груз. Погружённые в эти мысли они тихо удалялись от площади, от пленников и потрёпанного снегохода, от своего бывшего карнава и ужасов ночного переезда. Снег негромко хрустел под подошвами их сапог.