Криптия

К выходу Нунна обрядилась в платье из набивной ткани в красно-белую клетку. И теперь семенила вокруг столов, поджимая губки, дабы выглядеть утонченно.

– Довольны ли вы угощением, добрые господа мои? – обратилась Ланасса ко всем присутствующим. – Если нет, то наш повар – мастер делать отличные омлеты. Свежей рыбы, к сожалению, предложить не могу, сами знаете, мы далеко от рек, поблизости только ручей, так что в наличии только вяленая. А если господа пожелают, мы можем забить кабанчика, которого откармливаем к празднику Долгой Ночи.

– А хитра хозяйка! – расхохотался Шуас. – Мы завтра уедем, а половина кабанчика наверняка останется. И с завтрашних постояльцев она за жаркое сызнова плату возьмет. Уважаю!

– Да кто ж тебе сказал, батнийская твоя морда, что мы за вечер все не съедим? – возразил Варинхарий. – Меня эта утка жалобная так раззадорила – сам бы этого кабанчика всего сожрал, да что там, целого кабана! Ланасса, счастье мое, вот моя доля, – он высыпал из кошелька горсть монет, серебряных, зато полновесных.

– А омлет пусть слуги лопают!

– И то, – присоединился к нему димниец. – Когда еще от души откушаешь… Эрке, скотина ленивая, давай сюда мой кошель!

Названный Эрке, слуга и телохранитель Клиаха, жилистый белобрысый парень, довольно привлекательный, если бы его не портило бельмо на левом глазу, охотно исполнил приказ, выбравшись из-за стола, где он сидел рядом с оруженосцем, и коренастым чернявым Саки – слугой интенданта. Несомненно, Эрке рассчитывал перехватить за ужином кое-что посущественней омлета и вяленой рыбы.

Гордиан молча кивнул, и Шуасу, оставшемуся среди гостей в одиночестве, ничего не оставалось, кроме как согласиться с остальными.

– Я немедля распоряжусь, чтоб Рох и Боболон зарезали и разделали кабанчика, – сказала Ланасса. – Но это требует времени, да и мясо сразу не зажарится. Не желают ли гости в ожидании жаркого послушать занимательные истории?

Слепой, то бишь подслеповатый сказитель, именем которого никто не интересовался, до того жавшийся у двери, почувствовал, что пришел его час, и выбрался на всеобщее обозрение.

Выглядел он, как все подобные деятели – седой, с благостной бородой, голубые слезящиеся глаза полуприкрыты тяжелыми веками, полотняная одежда, обработанная солнцем и дождями, приобрела цвет пыли. Но голос у него был, хоть и дребезжащий, но звучный – с другим при его ремесле не прокормишься.

– Какую историю желают господа? – вопросил он. – Я знаю их множество.