Мир в огне

Он, кстати, просит? Не могли бы вы, как в следующий раз с ним на встречу поедете, меня захватить? Чтоб он это, типа подтвердил. А сейчас, папаша, исчезни. Пока я чего не удумал. Например, поясок твой на память взять.

Ислуин спрыгнул на землю, демонстративно обошёл филида, преклонил колено перед девушкой в синем платье и поцеловал ей руку.

– Так как мне вас называть, прекрасная гвена?

– А они милые, – девушка благосклонно кивнула и обратилась к пожилому. – Первый советник, стоит их пригласить.

– Как скажете, ваше Высочество.

Вы правы, нам и правда стоит их хорошенько расспросить.

Лейтис машинально отметила разницу в речи, про которую думала ещё с первого дня после Двери. Филид ставил ударения и растягивал гласные совсем архаично, ближе к той классической довоенной форме, которую изучали в университетах Империи. Принцесса и её советник говорили на сегодняшней форме языка, как и остальной народ. Тем временем принцесса звонко рассмеялась, затем подала Ислуину руку, чтобы он поднялся.

– Имя моё Серен, я Высокая принцесса.

Встань, рыцарь и будь гостем в доме моём.

К отведённым магистру покоям гостей вели кружным путём, наверняка старались подавить роскошью. И современными картинами, фресками и украшениями. И старинными вещами явно большой ценности, поэтому в большом количестве. Ислуин и Лейтис несколько раз незаметно переглядывались. Предположение о прогрессирующем упадке всё больше обретало черты печального факта. Искусство это очень даже чётко демонстрировало: чем ближе к сегодняшнему дню, тем оно становилось примитивнее по технике исполнения, узору, мастерству, зато всё больше старалось поразить варварским обилием позолоты.

А ещё настроение портил старший из филидов, который уже с небольшой свитой помощников всю дорогу буквально дышал в затылок.

– Господин, – склонился в поклоне слуга, ждавший возле очередной двери. – Это вход в ваши покои. А вашу служанку мы поселим возле конюшни, чтобы она могла присмотреть…

– Да вы чё? Совсем умом рехнулись? Это моя дочь. Да чтобы я свою кровиночку и на конюшню? Мою ненаглядную?

Бушевал и изгалялся в ругательствах на пяти языках магистр минуты три, когда до старшего филида наконец дошёл смысл сказанного.

– Твоя что? Да как ты смел осквернить чистую кровь перворождённых с животными? Скотоложец!

– Папаша, – во взгляде Ислуина мелькнул нехороший огонёк. – Я тебе что говорил? Исчезни, баран. Да, баран, потому что нормального языка не понимаешь. Ещё одно слово про мою дочь – язык отрежу.