Забытые: Тени на снегу

– Ничего не понимаю... – ворчит раздражённо. – При чём тут пламя на Гиблой тропе? Что за образы? Как всё в этот раз странно и непонятно... Как записать-то?..

Она останавливается и долго смотрит в окно, пока не видит: солнечные блики на стекле, искрящая дорожка на тёмной колодезной воде в ведре.

– Шамир, затейник... – пишущая удивлённо качает головой. – Искра на Гиблой тропе... Ты не оставишь ей выбора. Ты заставишь хоть одного искрящего вернуться в мир и остаться здесь навсегда. А там, где один, – там и все остальные.

Они до смерти боятся Забытых... но по-прежнему присматривают за тобой. За нами. И ты не дашь им ни единого шанса спрятаться. Нет, не так. Не позволишь им... опоздать.

Мирна снова взбирается на сундук и рисует в ряд несколько закорючек. И кивает:

– Всё правильно. Мы должны быть вместе. Да, должны – старая кровь как единый народ. Неважно, что кто-то не может говорить, кто-то – писать по-людски, а кто-то путается в собственной памяти и не всегда понимает, что с ним случилось, а что – с его прадедом.

Неважно. Если мы не объединимся... нам конец. И без искр... нам тоже конец.

И это она тоже записывает. И я чувствую, как от её слов в моей душе что-то меняется. Успокаивается. И собирается – в кулак. И в бой. Не за себя, нет. Мне – полшага до Гиблой тропы. За тех, кто жив. И за тех, кому ещё предстоит пройти по Живой тропе с Приводящей – сюда.

У меня гораздо больше работы, чем я думала...

Снова неуловимо меняется время. В комнате сгущается сырой сумрак, за окном шумит дождь и гремит гром, а на стены ложатся отблески молний.

И новые закорючки пишущей.

– Чтобы проклятье прошлого пало. Чтобы прежние ошибки больше никогда не повторились, – нараспев тянет Мирна и пишет. – Да, так и должно быть. Так и будет. Мы доберёмся до истоков Забытых и поймём – когда началось, кем и почему. Лишь тогда проклятье исчезнет навсегда – когда мы узнаем всё наверняка. И это будет последнее явление мёртвой крови. Последнее. Или мы их... или они нас.

– Ты о чём? – раздаётся за дверью густой хрипловатый голос, больше подходящий взрослому мужчине, чем пацану.

Но я уже слышала его прежде и знаю, чей он.

– Зайди, – откликается с сундука пишущая.

Дорог неуверенно заглядывает в дверную щель, и я наконец могу рассмотреть его без колодезной грязи. Щуплый, светлый, тёмно-зелёные глаза. В колодце они были тусклыми, почти чёрными... бессильными. А при матери искрятся любопытством.

– Читай, – Мирна указывает на стену. – Читай внимательно и вдумчиво. Запоминай. Что сможешь.