Поле глициний

Пока его сторона не проиграла, и глава несуществующей более республики не бежал в поисках союзников. По идее, его вообще не должно здесь быть. Но союзников можно найти в разных местах, не только в Японии, где он обитал после событий 22 года.

Они сидят, крепкие бородачи, словно вырезанные из елового корня. А что стары – так это подходящий возраст, чтобы помнить – японский Дайрен, китайский Далянь на самом деле русский форт Дальний. И о том, что едва ли не самые кровавые и не самые позорные для Российской империи сражения происходили как раз поблизости.

Может быть, они и послужили причиной падения империи, ибо все увидели, что она слаба. По проклятой иронии судьбы их союзниками в нынешней борьбе, той борьбе, что должна была вернуть правильный порядок, были виновники тогдашнего позора. Японцы. А отомстили за позор России те, с кем братья столь яростно боролись. Большевики. Красные.

Бойцы Русской бригады, сформированной из тех, кто потерпел поражение в 22 году, были слишком захвачены яростью и желанием мести, чтобы осознать это.

Но младший из братьев, Спиридон Дионисьевич Меркулов, осознавал очень хорошо. Возможно, осознавал и старший, Николай, но он никогда не говорил об этом. Он говорил о другом, глядя на шаманку, пляшущую во дворе.

Младший перебивает его.

– Это было ошибкой – приезжать сюда.

– Ошибкой, – соглашается старший. —Я-то надеялся… ладно, бог с ним. Ошибкой было вкладываться в Собачьего. Я думал – он все-таки ротмистр русской службы. Наших понимает, и сам им понятен…

Он умолкает.

Николай Меркулов, как большинство его единомышленников, рассматривал Шаньдун как плацдарм для удара по большевикам. И Чжан Цзучан мог быть главным орудием при этом ударе. Но что-то пошло не так.

– Я думал – это в нем удаль, сила, широта души, как у русского человека. А это… – Николай Дионисьевич слишком опытен, чтобы выказать внешне отвращение. Но оно все равно проступает в голосе, благо его никто, кроме брата, не слышит. – Это балаган.

– Это хуже, чем балаган, – откликается младший. – Сила? Может, и так.

Но он не способен ничего этой силой удержать. Даже поднявшись на чужой силе – не может.

– И той силы больше нет, – теперь в голосе Николая не отвращение, а горечь. – Генерала Беляева хоть можно понять – раны, болезни, больше в атаку со стеком не двинешься. Ну, а прочие… устроили тут в Харбине азиатский Париж, понимаешь. Кафешантаны, кинематограф, стихозы господина Несмелова… Не выстоять им против красных с таким настроем. Нужна другая сила.

– Это верно.