Твари империи (книга 1)

Заинтересовал ли его парень? Пожалуй. Немного. Но виду подавать было нельзя.

– Не медных, конечно, – пожал тот плечами.

Парень и так уже выложил информации на четвертак. Во-первых, он сказал главное – о Дамматрике собирают информацию. Некая дама или кто-то с её помощью, не столь важно. Остальное при должном желании он мог бы выяснить самостоятельно. Вот только желания начинать ещё одно расследование с непонятной целью и результатом у него пока что не возникало. Проще заплатить.

– Что ж, я дам вам четверть пальмы за имя и ещё четверть за точный адрес.

Но только послезавтра, приятель. Сегодня я и правда на мели, а завтра буду весь день отсыпаться.

– Вы дадите мне два четвертака за адрес, – предложил парень. – Фальшивое имя стоит такой же фальшивой монеты, а я предпочитаю вести честный бизнес.

– Послезавтра. И вы покажете мне даму. Издали.

– Встретимся здесь же? В котором часу?

– В полдень вас устроит? Здесь будет не так много людей.

– Вполне.

Парень поднялся и, коротко оглядев подвал, точно прикидывая, нет ли здесь ещё кого-то, кого можно раскрутить на пару монет, отправился к выходу.

Дамматрик задумался. Да, он слыл красавчиком, если иметь в виду определённый тип внешности, присущий скорее отпрыскам имперской знати, чем местным уроженцам. Более резкие черты лица и более светлая кожа иной раз сами по себе открывают двери великих домов. Он также слыл крутым парнем, не боящимся никого и ничего. Поэтому аристократки или богатые мещанки, что ищут развлечений на стороне, могли бы пожалуй им заинтересоваться.

Но вряд ли такого рода дамы станут городить огород с разведкой. Куда проще заслать лакея с запиской или даже прийти самой. Нравы в Альпорте не отличались строгостью даже во времена империи, а уж теперь сравнялись с любым портовым городком побережья.

Он сделал глоток побольше. Теперь не перед кем стало играть крутыша. Однако незваный информатор невольно снял боль от проигранного процесса и затронул иные струны. Боль вытесняется болью, не так ли?

Женщины в жизни Дамматрика слишком часто означали именно боль.

Матушка отдала его в частный приют. Ему тогда исполнилось шесть лет, и больше он не видел собственной матери. Всё что запомнилось – красивое лицо и слёзы. Всё, что существовало до того момента, будто отрезало. Нет, он помнил смутно свои детские игры, какие-то лица сверстников, воспитателей, даже булочника, но вот матушки вспомнить не смог. Горе прощания и ужас перед неизвестностью будущего вытеснили прежние образы.