На останках мирозданья-1: пришествие зари

Наш щедрый Повелитель… Ты лучше вот, что скажи, — неожиданно пернатый переключился на другую тему. — Поэта давно видел?

— Хм-м, даже не знаю. Давненько. Как-то раз заглядывал тот ко мне среди смены. Пел свои дурацкие песни, плясал, болтал без умолку. Словом: вел себя как обычно. Потом, я отлучился ненадолго — оставил его на минутку пока новые головы считал — а вернулся, того и след простыл.

— А он ничего не говорил?

Посмотрев на друга, паромщик призадумался.

— Да он всегда что-то лопочет.

Вот еще, слушать его, — сказав старик хмыкнул и сплюнул. Бормоча про себя он зашипел перейдя на забытый диалект. В ударе маразма он решил зачитать одну из строк излюбленной поэмы, но, заметив посерьезневшее лицо собеседника, передумал.

По неясным причинам хмурый тип вконец приуныл. Его впалые щеки еще четче впечатались в кожу, взгляд упал, скривилась осанка.

— Приятель, ты чего?

Доходяга молчал. Вначале, он не шибко горел желанием продолжать беседу, однако, видимо передумав, все же решил не хранить тайн от товарища.

— Не так давно я случайно пересеклись с нашим стихоплетом. Я шел в сады при замке, как много раз прежде делал. Он за каким-то кошмаром увязался следом. Поэт шел в припрыжку, дурачился, завывал без умолку, притопывал, да прихлопывал. Я уж было решил не обращать внимания на идиота, подождать, когда тому надоест и он сам уйдет. Но вдруг гул стих. Удивившись резкой перемене, я обернулся, а когда увидел того, не сразу смог узнать.

Переменившись, посерьезнев, уже без шуток и привычной дурашливости, он уставился на меня холодными глазами и, словно обращаясь куда-то сквозь, тихо молвил: — «Еще немного и он наступит. Конец. Свет и тьма сойдутся. Скоро все решится и последняя партия будет сыгранна».

Старик легонько дернулся. Кутаясь в рубище, он будто насквозь продрог.

— У-ух, ну и жуть! Вот ведь дурак. Надо же было ему такое ляпнуть. Что этот фракийский юнец вообще имел в виду?

— Не знаю. Хотел спросить, но чуть ли ни под носом он растворился.

В прочем, как всегда. А после мы более не встречались.

Смолкнув, двое снова погрузились в молчание. Для них такое было частью нормы. То зайдутся страстной полемикой, то сникнут и лишь чмокнут где-то губы жадно потягивающие сладкий нектар. Но сейчас они молчали далеко не обыденно. Между ними то и дело колыхалось сомо пространство отражая сколь тягостные думы бродили в двух многовековых макушках.