На останках мирозданья-1: пришествие зари

Припомнились: день вербовки, мать, треклятый смрад канала. А ведь тогда он мог всё оставить и пойти обратно домой. Отринуть эту толстую широкую ладонь. Ещё перед матерью извиниться следовало. Но судьба решила по-своему.

Бобби стоял на углу между покосившейся недостроенной высоткой и разваливающимся старым каменным домом, фасадом вышедшим не иначе из античности. Он жевал отгоревший бычок, тупо бросал взгляд мертвых, как у протухшей рыбы, глаз вдаль.

— Пришел наконец… — завидев, он кинул окурок в грязь и, выдвинувшись, замахал: — Давай, времени в обрез.

Двое вошли в длинный туннель. Стелясь меж домов, некое подобие арки уводило куда-то в темноту. Наконец, на пути заискрил небольшой огонек. Покосившаяся вывеска горела теплой желтизной. Одиноко на фасаде узенькой бойлерной выглядела всё же жалко. Илай, как ни всматривался, так и не сумел разобрать закорючистые буквы.

Бобби сильно ударил ногой в профнастил, служивший стеной. По округе тут же разнесся жесткий металлический гул.

— Выходи давай!

Спустя секунды на грубые слова показалась тень.

Боязливо оглядываясь, он сощурился.

— Простите, вы ко мне?

— К кому еще? Тут буквально никого на сотни метров. В общем, давай уже!

Бандит протянул руку и стал ждать. На это мужичек глупо покосился. Сам при этом чуть стал отступать назад.

— Н-нет, я же только вчера все людям Нема отдал.

Боб осек того резко. Он притянул к себе доходягу за ворот, опустив до своего уровня.

— Уважаемый, не указывай мне, как вести дела. Знал бы, как это не люблю. Сказано: таши. Барыши, побрякушки, золото — что есть. Давай, исполняй.

Боб разжал руку. Вырвавшийся из давления, по остаточному импульсу мужчина угодил в собственный прилавок, чуть не разбив голову. На пол мигом повалились какие-то грязные батарейки, свертки с сахаром и крупой, истертые диски и прочее, коему порядком покоится на свалке.

— Прошу, дайте больше времени. У меня сейчас ничего. Буквально ни монеты! Мои дети... Позвольте нам хотя бы прожить этот месяц. Заклинаю всеми богами!

Вцепившись в штанину, перебирая тощими руками складки одежды здоровяка, он весь дрожал. В хламе, буквально склонившись будто перед господином, он выл. Обычный, ни на что не способный человек. Даже в Коринфе жило таких много. В трущобах и подавно. Его бы стоило простить.