Кастор Прайд. Хохот шута

И вот однажды, проснувшись в очередной грязной постели, я увидел перед собой невысокого крепкого старика в черном шутовском наряде. Старика звали Барги, и он с усмешкой сказал, что пришел показать мне настоящее веселье. Я схватился за кинжал, но в ответ услышал лишь дикий, оглушающий смех. А через пару минут портовая гетера, с которой я провел довольно скучную ночь, ворчливо осведомилась отчего, догони меня Погонщик[2], я разговариваю сам с собой в такую рань. И тогда Барги засмеялся ещё громче.

Уже спустя месяц старый шут стал моим лучшим другом.

Он приходил почти каждый день и учил меня жить, выживать и смеяться. Он не был добрым, не был заботливым и терпеливым, но с ним мне было легко. Он понимал меня, как понимал себя я сам, как я только мечтал понять. Он никогда не говорил мне – нельзя. Он говорил – можно, конечно можно, но только ещё веселее. Именно тогда я стал Черным шутом. Ещё не именем, но сердцем.

С ним я заново обрел уверенность, обрел силы. Через месяц я сколотил свою первую банду. Глупую, ненадежную, но свою.

Я смеялся, когда создавал её. Смеялся, когда она разбежалась под ударами вражеских ножей. И я продолжал смеяться. И уже со второй бандой я на целых три месяца стал королем улиц Даскорины – небольшого городка на юго-западе Эрдалии. А ещё через год я держал в страхе всю провинцию, пока в тех краях не объявился полк королевских солдат.

Но ведь все только начиналось. Так сказал мне Барги, и я ему поверил. Поверил, и через несколько лет над Эрдалией захохотали яростные знамена «Черных шутов».

И громче всех вновь смеялся Барги.

А потом пришла Кайлин. Пришла как спасение от вечной жестокости, крови, войны со всем миром. Она никогда не судила, но под взглядом её спокойных глаз я словно очищался от всей той грязи, в которую с такой радостью погружался вместе со старым шутом. Очищался, даже не понимая как мне это необходимо. Как необходимо каждому в этом мире оставаться человеком. Каждому! Даже мне. И я всегда счастливо прикрывал глаза, когда в мою провонявшую пороком жизнь вдруг пробивался легкий аромат спелой смородины.

Благодаря ей я держался. Держался на самом краю, отделяющем меня от безжалостного мясника. Я не позволял трогать детей, женщин, стариков. Не позволял пытать ради удовольствия. Не позволял многое из того, что позволяли себе и своим людям другие атаманы. И именно потому мы и были лучшими. Нас уважали враги, нас любили женщины, нас боялся сам король. И я часто думал, что всего этого не было бы без неё.