Разбитые Очаги

Вероятно, сами причастны к смерти несчастного и сейчас нежелание признаваться в содеянном борется в них со страхом перед чудовищем. Подтолкнуть их, что ли? Сделать вид, что ухожу?

В раздумьях я протянул руку к кружке, из которой пил недавно квас и принялся машинально возить ей по столешнице. Глина терлась о дерево с протяжным глухим звуком. Слишком глухим, пожалуй. Словно бы внутри вовсе не пусто. Я медленно поднял сосуд со стола. Заглянул внутрь.

— Уважаемый Лард, — сказал староста. — Видимо ошибся ты все же. Ну не было у нас в последнее время смертей! Знали бы мы о таком!

— Были.

Я вытянул руку, демонстрируя всем густую шапку плесени на дне злосчастной кружки. Лица мужчин медленно меняли выражение по мере того, как до них доходило значение увиденного.

— Да как же… Оно что же — здесь? — в ужасе пролепетал молчавший доселе паренек с пальцами на подбородке. Остальные загомонили, кто-то повскакивал с мест.

— Тише вы! — повысил я голос, перебивая поднявшийся гомон, — Чудовища здесь нет, я бы почуял. Случившееся показывает, что твари не нужно присутствовать при порче, она действует на расстоянии, причем не особенно выбирает цель.

А так делает только одно создание — заморуха. Так что я был прав, и кто-то в деревне у вас недавно все-таки сдох, причем сдох от голода. Вспоминайте.

Некоторое время все молчали. Мужчины растеряно переглядывались, но никто не мог припомнить неучтенных смертей.

— Может, чужой кто приходил? — предположил я.

Ответил мне неожиданно Самлас. Говорил жрец медленно, задумчиво растягивая слова:

— Никого чужого в Сумрачках не было уже многие месяцы, это точно.

Но я вот, что подумал… А как выглядит эта заморуха? Не могли мы… Ну, пропустить ее появление? Есть же твари, неотличимые на вид от людей, может и тут…

— Нет, — отмахнулся я. — Вернее, да — заморухи выглядят почти как при жизни, но они совершенно теряют разум. Вы бы сразу…

Я осекся.

Страшная, но стройная догадка холодной вспышкой озарила разум.

— Дети, — быстро заговорил я. — Есть в Сумрачках маленькие дети? Те, что еще не говорят и не ходят?

— Есть, — медленно кивнул староста.

— А что?

Я выразительно глянул на него, ничего не говоря. Искренний интерес на лице Алмериса сменился недоумением, а затем и выражением ужаса пополам с отвращением. Кажется, старосту наконец-то по-настоящему проняло.

— Не-е-ет…

— Это единственный вариант. Если среди вас, конечно, нет безумцев, скорбных умом настолько, что в поведении они не отличаются от животных.

Ответом мне было молчание.