Непрощенные

Кровь на клинок, Арон. Лиш-ш-ш-шь так ты изгониш-ш-шь Тьму.

Смысл этих слов еще доходил до меня, а человека в черном уже не было рядом – растаял, словно тень. Я стоял оглушенный, иступлено глядя в пустоту, а затем быстрым шагом направился к кресту. Рубанул веревки и подхватил на руки Селесту. Бережно уложил девушку на пол, провел рукой по рыжим локонам, жадно вдохнул ее запах. Ромашка и мед. Дурман. Морок.

– Хвала Господу, Арон! – выдохнула она. – Бруно… Он забрал все мои записи, теперь придется начинать все с начала.

А я ведь… Я… – она закашлялась, изо рта потекла алая струйка. – Я нашла лекарство, Арон. Я знаю как излечить чуму!

– Нет, – покачал я головой. – Чуму нельзя излечить, нужно уничтожить Сферу. Прости меня, Селеста… Умоляю, прости!

С этими словами я выхватил из ножен кинжал и вонзил Селесте в грудь. Она смотрела на меня доверчиво, непонимающе, а потом всхлипнула и затихла. Ее глаза остекленели, в них я прочел приговор: «Нет».

Ничего не видя перед собой, не помня себя от боли и горя, я выдернул кинжал из груди Селесты.

Зарычал раненным зверем и бросился к Сфере, всадив клинок по самую рукоять. Сердце отмеряло два долгих удара. И вот по черной переливистой поверхности Сферы пошла рябь, а затем от кинжала расползлась паутина трещин. Сфера пульсировала, источая сизое свечение, из трещин повалил зловонный дым. Я успел отпрыгнуть и упасть на пол прежде, чем Сфера взорвалась, ударив энергетической волной в стороны.

Когда все было кончено, я подошел к телу Селесты и опустился на колени.

Обнял любимую, прижал к груди, и провалился во тьму, проклиная Сферу, себя и церковников, глотая свое соленое горе. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Селеста ожила.

***

Колокол собора Святого Себастьяна гулко отбивал удары. Странно, но на этот раз сквозь звон я не слышал призыва браться за оружие и сражаться до последнего. Этот огонь угас, как и я сам. Моя жизнь утекла тогда, в недостроенной церкви, вместе с кровью, что сочилась под моими пальцами из груди Селесты. Круг замкнулся.

Я стоял у окна, и с высоты третьего этажа Дома Раскаяния смотрел на пыльные улицы вечернего города, которые постепенно заполняла толпа. Люди спешили к площади, где палачи уже приготовили столб, заботливо обложенный поленьями и сухими ветками. По правую сторону от столба цветастым пятном выделялся шатер, где в тени, надежно защищенные мечами паладинов, попивали вино кардинал и епископ.

Толпа стекалась к площади.

Толпа ликовала и ревела, предвкушая аутодафе.