Сто одна жизнь. Пешка.

Но, — он высоко поднял указательный палец, — если ты умрешь и в восьмой раз, то смерть твоя будет, самой что ни на есть, настоящей. Последней. Больше ты не воскреснешь, и никакое божественное покровительство тебя не воскресит. Это понятно?

Я кивнул.

— Хорошо, — продолжил дядя Паша, совершенно не смущаясь подошедшей и замершей в паре метров от нас тети Глаши. — Идем дальше. Где твоя точка инициации я не знаю, а потому отвезти тебя туда за ручку не смогу. Да и потом, тебе бы надо привыкать все делать самому. Но помочь я тебе все же помогу.

Вот.

Он протянул мне позолоченную цепочку с кулоном в виде розы ветров. Я взял, металл был теплым, а от лучей исходило странное едва видимое золотое свечение.

— Это поможет тебе найти верный путь, — тут дядя Паша заметил тетю Глашу и, подмигнув мне, продолжил. — Это поможет твоей заблудшей в формальностях веры душе найти верный путь и прийти к истинной вере в бога нашего.

— Сектанты, — рыкнула тетя Глаша. — Понаплодились, ироды! — она подошла ближе, в ее руках появилось, черт его знает откуда взявшееся, полотенце.

— А ну, иди отсель, — она взмахнула полотенцем, метясь в голову дяди Паши. — Проваливай, говорю, пока не отходила тебя. Тьфу, сатанист проклятый! — в спину, спешно ретирующемуся дяде Паше, крикнула она. — А ты чего уши развесил? — повернулась она ко мне. — Чего, говорю, слушаешь всяких нехристей. Ну ладно бы еще кришнаиты, хотя тоже не приведи господи, но секта. Ай, Андрюша, а ведь до армии какой хороший мальчик был. Вот поговорю я с твоей мамой. Ой, поговорю!

И она пошла к моему подъезду. Ее разговора с мамой я не боялся. Тетю Глашу уже давно никто в нашем дворе не воспринимал серьезно, как, думаю, и во всех окрестных дворах тоже. К тому же, этого разговора не было никогда, потому что я снова проснусь в половине третьего утра. Двенадцатого мая. И как ни странно, теперь я был в этом уверен.

Проводив ее взглядом и удостоверившись, что она зашла в подъезд, я открыл ладонь. «Путеводная звезда» всплыла перед глазами надпись.

Я моргнул, но буквы не исчезли, так и висели над лежащим на ладони медальоном. И чего мне с ним делать? Я толком и обдумать это не успел, от центра медальона вытянулась тонкая золотая ниточка и уперлась в стебелек. Тот засветился и замигал.

Во мне умер великий экспериментатор. Он должен был дотянуть до совершеннолетия, возмужать окрепнуть, но не сложилось. Сложная школьная жизнь и хорошие учителя сделали свое дело, начисто отбив желание проверять что-то.