Пепел перемен

—Spirant vitae in humano corpore, da vires, ut spiritus resistere! – выговаривая каждое слово с чёткость и выражением королевского герольда, Рэдрик выставил руку в направлении корчащийся на ложе больной.

Первый пасс. Второй, третий. В глазах стреляют искры, мерцают звёзды, полыхает пламя.

—Именем Рикара и Мианон заклинаю —спаси! – это уже не было частью магической формулы. Концовка второго куплета из молитвы Sancta Mater, которые приходилось читать в некоторых монастырях.

Девчонка выгнулась, закашлялась, выплёвывая остатки зелёно-жёлтой пены и осела на кровати открыв загноившиеся глаза.

Рэдрик лежал на полу, глупо пялясь куда-то в потолок. В голове кричали сирены, рычали боевые сурмы и барабаны. Мигрень рикошетила от внутренних стенок черепа, терзала виски, затылок, сдавливала переносицу и выдавливала глаза. На секунду чародею показалось, что он вовсе забыл как дышать и теперь хватал ртом воздух.

Ментальные блокады не прощают нарушение своих границ.

Зывик вытянул шею, так что натянулись жилы, увидел осевшую на кровати дочь, весящую плетьми руки.

На секунду его глаза остеклянели, выцвели, погибли. И он завыл. Так воет зверь, полный отчаянья, так воет мать, чьё дитя явилось на свет мёртвым, и так выл отец утративший свою дочь.

Прекратились удары, стих гул. Кузнец не помня себя вскорабкался по стене на ноги, и заплетаясь двинулся к кровати, опираясь руками о кровать.

Оставленная без подборки дверь с грохотом влетела в комнату, ударилась о дерево, да так что с потолка посыпалось.

Вся кухня за спинами нападающих была объята огнём, фартук, слетевший с оленьих рогов, торчащих из стены трофеем, теперь метался из стороны в сторону объятый пламенем.

Рэдрик успел прейти в себя на столько, чтобы осознавать в какой реальности находится и теперь глазел на хнычущего кузнеца, прижавшегося щетиной к щеке дочки, сжимая в грубых чёрствых ладонях её волосы, роняя слёзы ей на лицо. Позади, нависнув ангелами смерти высились несколько мужиков, смотря на случившуюся картину почти что с открытым раскаяньем.

Лежавший на полу детина так и не встал. Однако было одно но: гул снаружи не затихал.

—Милая… доча… доченька… - повторял словно мантру Зывик судорожно хватая воздух. На раскрасневшемся лице появились блестящие разводы.

—Эй, а чего это… - обернулся кто-то из нападавших к выходу и началось.

Грохот копыт, лязг стали, крики, вопли, мольбы.