Кор-Унтару Драконий узел

Он не один в комнате!

И тут Эри увидел: на столе, куда он как раз тянул руку, чтобы взять лежавшую там в кожаном чехле цержу*, сидела птица. Кажется, сова. Сидела тихо, не двигаясь, не вздрагивая ни единым пёрышком. Можно было принять её за статуэтку, если бы не живые круглые глаза, внимательно и осмысленно разглядывающие Эрикира.

Творилось что-то странное. Липкая густая тишина окутала, спрятала от мира, не оставив ничего: ни ночи, ни комнаты, ни времени. Только тело приятно покалывало изнутри неведомое ощущение, отдалённо знакомое.

.. И сова больше не казалась совой — скорее человеком — таким умным и проницательным был её взгляд: любопытным, узнающим... и не сулящим ничего хорошего.

«Она сейчас бросится», — проплыла вдалеке безразличная мысль, но её смысл до замороченного сознания совсем не дошёл.

Сова, распахнув крылья, оттолкнулась лапами от стола, и Эрикиру показалось, что в полёте тело её начало изменяться, превращаясь во что-то иное...

Вдруг яркий луч разорвал темноту, а с ней исчезла, будто лопнула, чуждая мёртвая тишина.

Глаза медленно привыкали к свету, оказавшемуся всего-навсего тусклым огоньком масляной лампы в руках вошедшего в комнату человека. Наваждение прошло, но воспоминания о нём остались, залегли на дне.

Олаф поставил лампу на стол.

— Не спишь?

Эрикир мотнул головой.

— Почему?

— К... кошмар приснился.

Постепенно приходя в себя, парень уже сомневался, видел ли он сову в своей комнате и тянулся ли минуту назад за цержей. Может, просто померещилось? Ведь в жизни такого не бывает.

..

Перед глазами мелькнула картина: птица, на лету меняющая тело, и перья, взметнувшиеся облаком позади неё.

— Ясно. А я вот тоже... Всё ворочался, да... ворочался. А потом подумал: дай, что ли, к тебе загляну.

Старик вздохнул и присел на кровать.

Какое-то время оба молчали, следя за язычком огня, порхающим над чашей лампы.

Олаф открыл рот, собираясь что-то сказать, осёкся, но спустя пару мгновений всё же заговорил:

— Мне не хватает твоей мамки, Эри.

Я, верно, старею. Эти пустые вечера, когда ты пропадаешь с друзьями... Ещё утром я б и не подумал, что буду говорить тебе это всё... Я стал бояться одиночества и... смерти, Эри... Не своей — вашей. Твоей и Лурга с Криданом. Я не вынесу ещё одной. — Олаф покачал головой, вздыхая: — Ты прости старика... Сам диву даюсь, что за мысли порой в голову откуда ни возьмись лезут.

Эрикир молчал, глядя в пол. Страхи и тревоги отца совсем не казались ему пустыми.