Последний в очереди

Это сложно представить, что посреди бушующего, громкого Нью – Йорка можно было поймать эту тихую паузу, но это было действительно так. Осень давала передышку перед тяжелой зимой. Она говорила: «Ты устал, отдохни». Я доехал до Центрального парка. Взял там большой девичий латте и пошел по аллеям пинать желтые листья. Все, чего я хотел в этой жизни – брести по аллеям и пинать желтые листья, и я делал это. Еще и периодически отхлебывая вкусный кофе. Это ли не мечта всей моей жизни? Мне так хотелось, чтобы война между темными и светлыми оказалась просто сном, просто дурным сном.

Мне так хотелось мира здесь и сейчас, мира, где правят светлые и где темные даже не смеют появиться на горизонте. Так дешево, за копейки продающие свою душу, жалеют ли они об этом в аду? Там, горя в вечном пламени, истекая кровью от многочисленных ран от бесов, или когда им выворачивают кишки наружу, а тело при этом сохраняет свою чувствительность, думают ли они о том выборе, который сделали здесь, на земле, и о том, что все могло пойти по-другому? Мы никогда этого не узнаем, потому что, Слава Богу, границы наших миров хорошо защищены. Но как же это страшно – из-за одного нелепого решения навсегда погибнуть. Следишь за собой, следишь, как за трехлеткой, который то тянет всякую гадость в рот, то совочком стукает по башке своего друга, то норовит выпасть из окна детского садика, то утонуть в ванной, то крикнет: «Сука!»- какой-нибудь безвинной бабуле, следишь-следишь, и все равно твое тело творит какую то гадость! А потом твоей душе за все отвечай, отдувайся! Ну, где справедливость?! Я встал посреди Централ парка, в распахнутом бежевом пальто, раскинув руки к небу и воззвал: «Господи! Доколе мне быть посреди всех твоих детей самым отстающим? Доколе мне косячить, не замечая этого, а самое страшное, и грешить, когда я знаю, что грешу? Когда же я смогу быть чистым и жить по правде Твоей?» Небо не спешило давать ответы, но я внезапно почувствовал жгучее тепло в груди и сел на скамейку. Вернее, рухнул: внезапно я почувствовал такую усталость, как будто самостоятельно вырубил пол- Сибири ( хотя с этим сейчас успешно справляются китайцы, разэдак за ногу их). Тепло разливалось по моей груди, я понял, что все еще сжимаю на автомате в левой руке стаканчик с латте, на автомате допил холодную молочную жижу. Небо молчало, но от разлившегося по груди тепла я почувствовал внезапное умиротворение. Как будто меня услышали. Как будто там, на небе, считают мои корявые шажки и в курсе всех моих злоключений.