Мы не ангелы, парень

Ураган шел впереди, рядом, почти не деля дорогу хромали двое зеленых – бледный, почти человеческого цвета кожи Чертополох, весь в повязках вместо рубахи, и Волна, откровенно в прозелень. Когда Ураган остановился, рассматривая кротовину посередине дороги, Волна тут же рванул в ближайшие кусты – его долго и упорно рвало, видимо, не увернулся от ножек пескожила и теперь страдал от отравления. Ясень вел под уздцы лошадь, флегматично тянувшую телегу. Деревяшка на первый взгляд почти не пострадал. В самой телеге лежали без сознания Бурун и Мстив.

Снежок шел, держась за борт, иначе бы не выдержал дороги. С другого борта так же хромал Сумрак. Менее пострадавшие Пламя и Бирюза замыкали шествие.

Боевые, все четверо, спрыгнули со скалы, показываясь капитану. Ураган критично осмотрел всех, перевел взгляд на Ежа:

– Еще раз, и загремишь в Цитадель, – сказал невнятно, видимо, ему тоже пришлось несладко.

И гадай, что он имел в виду? То, что не вернулись вовремя, ослушавшись приказа, или то, что Еж пытался прорваться через барьер?

Еж сложил руки на груди, и отвернулся в сторону.

– Парни, собирайтесь, – продолжил Ураган. – Ночевать будем в Черно-горе.

Сверху доносились судорожные сборы деревенских и солдат. Осмелевший и ходивший, опираясь на выточенный Ирбисом посох, княжич замер на краю скалы, рассматривая прибывших боевых сверху вниз:

– Добрый вечер, господа! Должен с прискорбием сказать, что в Черно-гору вам не попасть. Ни сегодня, ни завтра.

– И вам добрый вечер, – отозвался Ураган, задирая голову, – эм.

..

– Я Тадеуш Соларн, сын Вацлава Соларна, к вашим услугам, Ураган. Правильно?

– Правильно, княжич, и мне все равно, что вы думаете о наших шансах заночевать в Черно-горе. Через полчаса выходим, готовы вы или нет. – Он повернулся к Бирюзе, – Риз, кротовину сровняй с дорогой, а то телега не проедет.

Бирюза лишь кивнул и пошел вверх по дороге, прислушиваясь к земле и скальным жилам. Потом скинул обувь, верхнюю куртку и штаны (их понятливо подхватил Ирбис, вечно попадавший в подобные ситуации), оставаясь в одной рубахе и подтверждая выводы деревенских, что среди боевых одни охайники и есть.

Задумался на миг, погружаясь в себя, ища спокойствие и умиротворение – не любил он этот миг, понимал: зачем, для чего, помнил, что сам хотел. Но любить боль – увольте.... А потом сотни деррагейловых чешуек взорвали его кожу изнутри, но там, где все боевые орали, этот молчал, погружаясь в сосредоточение.