Star Wars. Это наши Армия и Флот: на Дальнем Рубеже

Не понимая, что их судьба решена, они начинали изображать бурную деятельность, широкими небрежными мазками пытаясь заштриховать допущенные просчеты. И этим только явственнее расписывались в непростительном грехе своей беспросветной глупости.

Смерть становилась для них милостью — избавлением от невыносимого в своей бесполезности бремени существования.

Глаза Тёмного повелителя скрывались под чёрными линзами, но для управляющего имперским секретным комплексом тяжесть его взгляда была несомненна. Он чувствовал, что под маской Вейдера к нему явилась сама смерть, и это заставляло чиновника раз за разом оттягивать ставший вдруг удушающе-тесным воротничок мундира.

Не помогало.

Ситх шагал по стерильным коридорам и залам комплекса — под его чёрными сапогами мелькал решётчатый пол, плащ взметался. Позади бежала свита, едва поспевающая за своим повелителем.

Почему Дарту Вейдеру вообще приходилось задумываться о подобных вещах, как «внезапность»? Это было значимо. Это был один из индикаторов, отмечающих степень контроля над ситуацией.

Для ситха контроль над течением событий — не просто выражение обретённой власти, это важнейшее оружие. А если оружие не содержать в надлежащем состоянии, однажды оно может выйти из строя. Подвести владельца. Это уже признак слабости.

Дарт Вейдер не мог быть слабым.

Так почему же он терял контроль? Причина очевидна: покуда информация остаётся величайшим товаром, особенно — информация о действиях самого Вейдера, справиться с её утечкой не под силу даже могуществу Тёмной стороны.

И хотя решение, казалось бы, лежало на поверхности, корни уходили слишком глубоко.

Всё начиналось с Императора...

Речь даже не о шпионах, которыми кишел Дворец. Сам Палпатин, воссев наконец на галактический трон, вдруг приобрёл неудержимую привычку вести сокровенные беседы при свидетелях. Штурмовики, слуги, советники, или гости… — значения не имело. Правда, подобная щедрость на откровения ему ничего не стоила и ничем не угрожала: Император раскрывал исключительно чужие секреты, собственные же оставлял при себе.

Это был способ доминировать над теми, кто принимал его власть и его правила игры. Но факт оставался фактом: нередко Вейдер, преклоняя колени перед голограммой, чувствовал — видеть он этого не мог, ведь проектор транслировал только укрытое капюшоном лицо, — что рядом с мастером есть кто-то ещё. И тогда всё сказанное Вейдеру становилось достоянием третьих лиц.