Разочарование. Пятый пояс

Да и нужно ли мне сражаться, если уж на то пошло?

Я протянул вслух, стараясь вложить в свой вопрос всё недоумение, какое только мог:

— Старший?

Он ответил так же вслух:

— Что старший? Если я старший, так будь со мной вежлив так, как подобает, младший. Где это видано, чтобы младший разговаривал на бегу, спиной к старшему и цедил слова с таким небрежением? Кто из нас двоих тут малец?

Я широко раскрыл глаза и поспешил согнуться, вбивая кулак в ладонь:

— Ох, старший, этот младший виноват перед вами. Прошу простить этого младшего за его грубость.

Этот младший торопился в лечебницу, где работает, позабыл о простой вежливости.

Седой недовольно процедил вслух:

— Какой ты... скользкий и бесформенный. Смотреть противно.

Но тут же мыслеречью продолжил:

— Кто был твоим учителем и наставником? Галум? Он был мастером менять обличия.

— Старший, я снова не понимаю вас, — мгновение я помедлил, подбирая слова и пытаясь уйти ото лжи. — У меня не было наставника из вашего Ордена, поэ...

Он оборвал меня:

— Хватит юлить, словно тебя допрашивает вилорец.

Полёт Ворона — это первая мелодия, которую мы даём послушникам. Этой традиции уже сотни лет, ни один другой Орден не использует этой мелодии.

Я похолодел. Да что же у меня так глупо всегда получается? В Первом поясе я попался на выражении «хорошая мена» и числе дыр в стенах после применения браслетов сектантов, теперь в Пятом меня выдала игра на цине. И нужно же было мне играть в ожидании девушки Павильона? Впрочем, старик же ведь как-то услышал её, а значит, заподозрил что-то ещё в харчевне, иначе зачем бы он пошёл за мной?

Хотя.

.. Ответ о том, зачем он мог пойти в Павильон удовольствий после еды, очень прост. За бабами и даром что седой. Что-то мне очень не везёт.

И ответить я ему не могу и не хочу. Он слишком подозрительный. Заказывает зелье у семьи Ян, отирается рядом, требует ответа, словно я ему должен. Неужто, если бы я был настоящим послушником Ордена, который решил уйти из Ордена, то должен был бы рассказывать о своём прошлом каждому орденцу?

Не хватало мне ещё одной дыры в том прошлом, которое я всем выдаю за правду.

Едва сдерживая злость, но держа на лице извиняющуюся улыбку, я ответил:

— Старший, этой, как и нескольким другим мелодиям меня научил старик Ертий. Вы знаете его? Он был сильным Мастером, но я никогда не видел у него плаща, как у вас, — уже осмелев, я снова сказал ещё одну чистую правду. — Да и такого герба он никогда на моей памяти не носил, а учил он меня почти год.