Переллум. Герой Погибели.

Так почему же вы, мой господин, всё ещё храните память о тех днях?

На это я лишь печально улыбнулся, подумав о чём-то своём, мало кому известном, далёком и совсем не добром, но о таком приятельски душевном, и, немного опустив глаза, начал говорить:

— Тебе не понять, мой дорогой благородный друг. Не этот вид ожидал я увидеть в свои двадцать, победоносным маршем прошедшись по стране и вернувшись с унёсшей миллионы войны более чем целым и менее чем полноценным. Она длилась столь долго… Целое поколение успело вырасти и умереть в этом горниле, жестоком, во много раз страшнее, чем может показаться на первый взгляд.

Я же… в течение многих лет жил в собственном мире, мире во время войны, — протяжный звук, сообщающий о пустоте и опустошении сосуда, раздался в такт моим словам. — Однако он был другим, не таким, к какому привыкли обычные люди. Для кого-то война возможность. Для кого-то наказание. Для кого-то жизнь. Но для меня война была абсолютно всем. Квинтэссенцией всего сущего. Смыслом жизни и, в тоже время, будничной рутиной. Отчаяние врагов, их искривившиеся от испуга лица, их истошные вопли приносили мне безудержное, практически физическое удовольствие. Ох, аха-ха-ха, — рассмеялся я, не сдержавшись, и некий предательский блеск загорелся в моих глазах, — а какой прекрасный открывался вид посреди охваченного пламенем вражеского лагеря...

На секунду я замолчал, потрясённый проплывающими перед моими глазами воспоминаниями, особенно этой безумной улыбкой, и, лишь немного переведя дыхание и успокоившись, продолжил:

— Мне нравилась война.

Я любил её. Любил во всех её видимых мне проявлениях. Именно во время неё, хоть и являясь, по сути, монстром, я чувствовал себя человеком. Живым человеком. Когда война закончилась, сам, хех, смешно, великий Король наградил меня за неоценимый вклад в правое дело. Для людей я стал героем, вскоре забытым, для врагов – кошмаром, мучающим их в аду. Но мне было страшно. Я думал, что перестану быть живым, как только мой обагренный кровью клинок позабудет алый вкус и заржавеет лёжа в ножнах. Этот страх терзал меня – седоволосого юношу, внешне холодного, с пустым взглядом, вытесняя все остальные мысли, постепенно сводя с ума. Я кончил войну в двадцать, начав её с детства. Мой лучший друг вернулся в столицу, к «нормальной» жизни, а мне пришлось приспосабливаться к обществу и сживаться со своей ролью в нём. Не знаю, что бы я делал без тебя, — сказав это, я положил уже пустую кружку на округлый столик рядом с собой и повернулся.