Я должен спасти мир силой любви, но я непопулярен у девушек

Не то чтобы это было нечто на уровне космических откровений, что меняют жизнь раз и навсегда. Но в тот момент, когда я стоял пред разверзающейся на фоне бурей, это откровение показалось мне столь пронзительным и переполняющим, что я готов был вслух его прокричать, рванув вперёд насквозь. Но холод и неумолимое спокойствие Сасаки быстро остудили мои намерения: я ответ в сторону клинок, покрепче схватившись за него двумя руками. Один последний штрих на этом истерзанном двумя штормами с противоположными темпераментами поле боя должен был всё закончить.

Я закрыл глаза. Но не потому, что волновался. Не потому, что боялся. А потому, что так видел путь своего клинка отчетливей. Ибо есть в нашем мире то, что нельзя увидеть собственными глазами. То, чего недостаточно будет увидеть собственными глазами! То, что можно лишь прочувствовать!

Время вокруг больше не замерло, оно замерзло. И пред своими глазами я видел отнюдь не картины нашего города, а покрытые снегом крыши деревянных домов.

Я тихо сидел подле неё и слушал с горячим, почти растапливающим весь этот момент биением сердца то, что она мне говорила:

— Мы не можем быть вместе, ведь я... ведь ты...

Из-за пожирающего меня жара я не мог расслышать и половины сказанных ею слов. А из-за охватившего меня снаружи крепкого холода не мог и сам промолвить ни слова. Лишь клинок на моих коленях впивался в кожу всё глубже и глубже, пока мои руки лишь дрожали рядом с ним, не в силах схватиться.

— Отец сказал, что я должна выйти...

На этом моменте всё внутри меня застыло, более не давая возможности чувствовать или видеть. Это был последний миг, который мне довелось провести внутри воспоминаний Сасаки, прежде чем его тело там не превратилось в гротескную и пугающую своей точностью исполнения ледяную статую.

Очнулся от столь необычного опыта я уже с твердой хваткой на катане и замершей в заключительной стадии моего покрывающего всё ледяной коркой удара.

Барьер спал, а оппонент за моей спиной бессильно обрушился на землю. Последние осколки его разбитого белого копья потихоньку исчезали, словно скрываясь прочь от взгляда окружающих с позором.

— Как ты узнал, что я..? — обернувшись, спросил меня блондин.

— Почувствовал, — коротко ответил ему я, итак отлично понимая, что он пытался сказать.

— ... — его лицо, застывшее в отвращении, однако так и спрашивало.