Созидатели Вэстри

В моих мыслях склизкими куколками шевелятся подозрения Уилла о ловушке, приготовленной Штабом на случай, если я начну копать в сторону правды. Кто бы мог подумать, что его дурная теория начнет воплощаться в реальность!

Ведомая тревогой и неверием, отбрасываю сильный гул вентиляционной шахты над головой. Избавляю от писка заблокированного картридера на двери пространство, в котором остаётся лишь тело, что назвали моим братом.

Однако теперь здесь не звучит даже сам воздух. Тишина настолько чистая, будто я в настоящий вакуум попала.

И это та самая проблема, решение которой я не находила в запрещенных книгах отца.

«Использование запрещённых техник, связанных с кислородным голоданием или перенасыщением в тканях, не распространяется на организмы, подвергшиеся необратимым процессам. Тем не менее, в мертвых органах сохраняются газы и остатки воздуха, и их наличие возможно зафиксировать», — как-то так говорилось в рукописных записях на полях.

Но я не слышу Тимоти. Вообще.

Нервно озираюсь в сторону выхода, откуда в любой момент может появиться Лориан.

От переутомления и лёгкой паники меня начинает потряхивать, и предательское сердцебиение бьет по ушам так, что почти глохну.

Вдавив пальцы в стекло, без труда раскалываю его воздушной волной и перелезаю из смотровой комнаты к трупу. Ноги заплетаются. Голова кружится. На белых стенах танцуют темные вспышки. Сухой воздух режет носоглотку, и теплые брызги крови оседают над вспотевшей губой. Но медлить некогда: сдергиваю с тела простыню, оголяя торс с рваной полоской заштопанной плоти на груди.

Там, где сердце.

Комок желчи подскакивает к горлу от этого вида. Но лишь одна истеричная мысль о том, что продвинутые медики Штаба не смогли избавить тело от уродливого шрама, дёргает уголки моих губ вверх в презрительной усмешке. Будто нарочно оставили следы, чтобы миру показать и мне доказать: ещё один потомок семейства Долл мертв от рук Анаконды.

Но точно ли это мой Тимоти?

Он больше не тот двадцатидвухлетний парень, которого я видела каждый день.

Теперь же огрубевшего от скитаний, от мозолистой жизни, проведенной неизвестно где и с кем, тяжело признать его, даже если бы меня привели сюда под препаратами. Конечно, все старые шрамы, знакомые мне, покрылись новыми, на кадыке осталось родимое пятно цвета карамели. И пожалуй, единственное, что может показать мне правду, это его руки. Ведь именно с них начались мои полноценные воспоминания о Тимоти.